Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 44)

Далеко вдоль берега, и особенно густо в устьях рек, дымят костры. Жарится, варится, вялится рыба, выпаривается на жестяных противнях соль. Давно не было так оживленно на побережье. Несколько лет кряду не приходили корабли, лишь прошлым летом возобновилась торговля. Не знают кочевники, что американский военный флот незаконно захватил четыре советских судна, посланных из красного Владивостока с товарами для северных туземцев. Поэтому два года назад настал голод по всему побережью Охотского моря, исчезла пища и порох у таежных людей от верховьев и до самого устья реки Колымы. Прокатился по стойбищам и наслегам, обессиленным голодовкой, язвенный мор. От того мора опустели многие тунгусские утэны, ламутские дю, одулские тордохи[117], урасы бедняков якутов. Изголодавшиеся кочевники разводили на берегу огромные дымные костры — знаки беды. С проходивших мимо японских и американских шхун высаживались матросы, собирали за плитку чая — ворох белок, за фунт муки — охапку лисиц, за горсть патронов — десяток темных соболей «казак». У неприхотливых к торговому обмену ламутов появилось в языке новое слово — эскун. Это печальное слово означало «бесценок». За эскун уплывали соболя и чернобурки через океан, пока не пришла прошлым летом на берег вместе с пограничным отрядом справедливая Советская власть. Эвены и эвенки теперь узнали еще новые слова: кооператив, Советы, красноармеец — хорошие слова. Скоро вновь подойдет судно с грузом для комендатуры, оно привезет муку, чай, сахар, ситец и для оленных людей.

Судно появилось в срок, согласно полученной с борта радиограмме. Кроме пулемета, батарей к радиостанции, моторного кунгаса с запасом топлива доставило и товары.

Полюбовавшись горой мешков, ящиков и бочек на берегу, Коля прошагал длинный путь через поселок к кооперативной лавке. Федоров, как положено начальнику, восседал в своем небогатом кабинете.

Поздоровавшись, Коля сдержанно поинтересовался:

— Ну, определили причину порчи?

Пожав круглыми плечами, Федоров ответил:

— Как не определил? Лабаз старый, земля протаял. Вода пошел и мешки залил. Ух, как я Евсейка ругал! Абаахы[118] — недосмотрел вред Советский государства!

Речь шла о мехах, приготовленных к отправке на судне. Выступившая из земли вода замочила увязанные мешки. Помощник недоглядел, в результате шкурки запрели. На десятки тысяч рублей порча. Однако в бумагах у Федорова все обстояло правильно: еще в прошлом году написана заявка на строительство нового склада, на выделение еще одного помощника. Из Петропавловска ничего не ответили, а сам он решать эти дела права не имел. Значит, кто виноват? Северный коварный климат.

— Вот что, — нахмурил брови пограничник. — Я с частью бойцов убываю на судне в Аян. Там худые люди объявились. Только это — военная тайна, никому ни слова. Мешки с мукой и керосин пока полежат на берегу — что поделаешь, раз твой лабаз подтекает. С завтрашнего дня приступай к охране. Да гляди в оба, неподалеку иностранная шхуна рыщет!

— Ай-ай, — вытаращил глаза Федоров. — Иностран — худой человек! Моя — честный советский работник! Спать не буду, кушать не буду — охранять буду! Когда вернешься, товарищ Карпов?

— Не знаю, — поколебавшись, сказал начальник комендатуры. — Как управимся.

Мотор кунгаса взревел и понес его вместе с отрядом бойцов к стоящему на траверсе «Красному Олегу». Когда-то судно называлось «Вещий Олег», но после победы революции на Дальнем Востоке старорежимное название было изменено. От него осталась лишь половина, знаменующая давние победы русского народа над силами интервенции. Другая же половина, заново написанная красной краской, обещала непременнейшее избавление от мировой контры в целом. Теперь на борту «Красного Олега» располагался штаб по проведению операции «Затвор».

Ночью мешки, возле которых неосторожно была оставлена бочка с керосином, запылали. На пожар сбежались жители поселка, но пограничники никого не подпустили близко. Больше всех горевали и убивались коопначальник Федоров и его помощник Евсей. Первый хватался то и дело за голову и громко восклицал: «Ой неладно! То худые люди иностран беду принесли!» Помощник же тупо глядел, как языки огня лениво лижут мешки, и за все время лишь раз поинтересовался у Федорова: «Невесело горит. Мука подмоченная, что ли?» А когда боец комендатуры Саша Осипов из-за молодой торопливости, а может, с перепугу пальнул ракетой в небо, Евсей долго глядел на зеленый огонек, завистливо шепча: «Ишь, одним махом через окиян…»

Лишь к утру, когда любопытные, цокая языками и покачивая головами, разошлись, пограничники ликвидировали следы пожара. Оставив в неприкосновенности обгорелую мешковину, они тщательно разгребли остальное и перелопатили гальку.

На следующий день, будто узнав, что по случаю хвори Федоров лежит дома, в заднюю дверь его лавки постучал кто-то. В щель было видно: одет он в летнюю таежную одежду, не отличается от ламута или тунгуса и лицом. Только выражение его холодных глаз и презрительная складка у губ заставили Федорова отпереть дверь. Он слушал, по обыкновению склонив голову.

— Моя торговать хочет. Принес хэгэп, чего дашь?

— Кто же летом соболь добывает? Ровдуга давай, ларга[119] давай — мало-мало товар дам.

Незнакомец шагнул в комнату — смело шагнул, будто сам коопначальник. Это еще больше насторожило Федорова.

— Кто люди твой дома есть? — спросил туземец, по-прежнему презрительно полуулыбаясь.

— Нету, — сказал Федоров. Это было правдой, потому что вечером Евсею предстояло отправиться в тайгу, и он пьяный отсыпался впрок.

Проверив, заперта ли дверь, и мельком глянув в окно, гость сел на скамейку. Он вытащил из кармана серебряный портсигар, щелкнул им перед носом Федорова.

— Ду ю спик инглиш? Ноу?[120] Очень жаль, господин Федоров. А я изучал его пять лет и, поверьте, ничуть не жалею. Позвольте представиться: Павел Громов, сын ламутского старосты Романа Громова, уполномоченный американской фирмы «Норд компани».

— Доров, — только и мог выдавить из себя начальник кооперации. От неожиданности у него сильно заурчало в животе.

Вытащив тонкую сигару с золотым ободком, заморский гость узким туземным ножом обрезал кончик. Выпустив клуб ароматного дыма и насладившись замешательством хозяина, он продолжил:

— Руководители фирмы знают — и мой отец это подтвердил, — что вы готовитесь установить справедливую автономию на побережье и в тайге. Конечно, для этого требуется золото. Оно у нас есть. Ведь вам нужно много денег?

— Нет. Да, — сглотнул слюну Федоров. — Деньги надо.

— Мы готовы помочь вам. Но прежде я хочу встретиться с вашим самым большим начальником. Чтобы обговорить условия выплаты процентов.

Федоров схватился за голову, забегал по комнате.

— Моя язык надо вырвать и бросать собакам! Хэй-хэй! Моя — дурной абаахы! Нет большой начальник, нет автономий!

Докурив сигару, уполномоченный фирмы собрал пепел в бумажку, а ее сунул в карман. Он нахлобучил авун на самые глаза, одернул меховой тэты и вновь превратился в обычного туземца. Уже взявшись за ручку двери, он произнес:

— Я вернусь через три дня. Если вы откажетесь от предложенного кредита, я заключу контракт с другим клиентом. Поверьте, на побережье и кроме вас есть желающие встать во главе будущей туземной республики свободной торговли.

Громов ушел. А Федоров кинулся в лабаз, принялся щипать и трясти Евсейку. Надо было срочно связаться с Кагэ. Пока Сисякин обтирал голову ветхой тряпкой, Федоров черкал в бумажке карандашом, то и дело слюнявя сердечник.

Через час его помощник отправился в тайгу, вместе с сообщением о пожаре нес сведения о неожиданном госте из Америки. Путь его лежал тайными тропами в дальнее урочище. Там, между бесплодных гольцов, куда не заходят хорошие охотники и не загоняют стада умные пастухи, собирались силы для предстоящего восстания. Туда князцы и родобои, не принявшие бедняцкой власти, посылали туши оленей и рыбу, меховую одежду и пушнину. Именно там по указанию Кагэ уцелевшие белогвардейские офицеры обучали кулацких сынков методам атаки, передвижению в марш-броске, диверсиям и убийствам. Неподалеку от этого места находился и чум шамана, который был японским шпионом Кагэ.

Ни Федоров, ни тем более полупьяный Евсей не заметили, как вслед за гонцом, перебегая от дерева к дереву, двинулся человек.

…Здесь было над чем подумать. Нет, предложение неизвестного вовсе не взволновало Кагэ — он давно уже отучил себя от этой человеческой слабости. Тень ничто не может привести в смятение. Однако сообщение требовало осмысления. Поэтому человек-тень замер недвижно в позе лотоса, сложив руки на коленях и закрыв глаза.

Из-за тонкой стены донесся пронзительный голос Федорова:

— Какой-такой расписка? Моя — честный советский работник!

Второй голос, ровный и уверенный, что-то ему возразил. Начальник кооперации вновь закричал:

— Пустой дом! Моя — самый большой начальник!

«Бака-дес, — подумал Кагэ. — Думает, я не услышу, если говорить тихо. Глубокая вода течет спокойно, маленькая — шумит. Теперь гость знает — за стеной кто-то есть важный». Он продолжал раздумывать, почему туземец, называвший себя сыном Громова, пришел именно в Учгу, к Федорову. Он мог высадиться возле Аяна, или Ини, или Олы — там нет пограничных комендатур и тоже живут богатые люди, недовольные большевиками. По сигналу из Учги они одновременно поднимут оружие и верных им людей. Сигналом послужит разгром здешней комендатуры. А может быть, Карпов что-либо пронюхал и готовит засаду? Возможно, этот тунгусский американец — фальшивый?