Николай Иванов – Северный ветер (страница 11)
Анай оставалось погордиться своими предками, тем более что многих фронтовиков застала девчонкой ещё живыми. Но вместо этого её накрыла тревога. Слишком хорошо она знает своего мальчика, Маадыр ведь тоже полезет под пули. Кто вернёт с фронта его? Где на него найти Сталина?
Диктор стал торопиться, скороговоркой втискивать рассказ в оставшееся время. И хотя говорил о Великой Отечественной, для Анай она сложилась в сознании воедино с той, где сегодня воевал внук. Вновь ожила, запульсировала боль в груди.
– Ну чего ты болеешь? Я же не враг тебе.
Прикрыв глаза, на ощупь дошла до кровати. Ничком завалилась на покрывало. Сознание уже не улавливало звуки, а может, это батарейки исчерпали свой лимит и «Украина» сама замолкла, не дождавшись новостей из Москвы.
А вот козлёнок бы не оставил одну, притопал бы к ней…
Плохо войне, когда на фронте обходятся без неё.
Все эти бани-постирушки, письма-посылочки, начавшие приходить бойцам, сборнички стихов, выпускаемые Союзом писателей и убеждающие, что Россия – герой и все орки из плеяды Прометеев, – игра в песочнице, которая заканчивается при первом же разрыве снаряда. Если война махнула подолом – то всем стрелять, бежать, умирать! Убивать, отступать, калечиться! Быть засыпанными рухнувшей стеной, чтобы на годы, если не навсегда, раствориться в списках пропавших без вести. Это нестрашно, души некоторых солдатиков ещё с Первой мировой бродят неприкаянно.
Так что ничего не меняется под солнцем: прозвучал выстрел – и минус человечек-солдатик на земле. Не найти ни в окопе, ни в блиндаже, ни в госпитале. Самый верный показатель убыли, когда боец вычёркивается из полковых списков на вещевое, котловое и финансовое довольствие. И никакая флейточка не вернёт двухсотого к жизни, как бы ни надували музыканты щёки. Не интеллигентам решать, что полезно на войне. А элита вообще должна сидеть в ресторане, в крайнем случае на кухне и ругать власть. Ненавидеть её. Это модно и всегда прибыльно для тех, у кого в жилах течёт голубая кровь. И из музыки на войне дозволено звучать лишь похоронному маршу, да желательно под вой снарядов. Они ставят в судьбе солдата галочку. Или светочку. Да хоть ниночку. А по сути – крестик…
– Незабудка, поиграй! – приказал поднявшийся из блиндажного подземелья афганский новичок.
Цветок на ощупь шлифовал у сосны с подвешенным дамским зеркальцем щёки механической бритвой. Только кто же бреется перед боем? Чтобы красивым и юным в гроб лечь? Конечно, редкие рыжие штырьки волосков на подбородке и верхней губе не особо впечатляли, как ни старался Цветок оформить из них хотя бы эспаньолку. Что решил сбрить жиденький подлесок – это правильно. Плохо, что не вовремя…
Флейтисту собраться – что Брусникину закадрить очередную пассию. Достаётся футлярчик, приподнимается крышечка. И вот она, спящая царевна. Кто поцелует, тот и разбудит.
Незабудка прошёлся пальчиками по точёной фигурке красавицы, погладил все извивы стана, но – нет, холодна и равнодушна. Ждала поцелуя. Цветок протянул к капризуле губы-ниточки – и да, тут же зазвучали «Подмосковные вечера», словно завершая мотив с прошлого прерванного выступления. Это автомобильную пробку можно объехать по обочине, а в музыке ми и фа через ре не перескочат.
– Пойдёт, – то ли гаишником, то ли дирижёром вновь остановил на полпути к последнему куплету подмосковные страдания афганец. – Через полчаса выходим, нам успеть до темноты.
До ночи требовалось выехать из лагеря и остаткам морской пехоты. Командир их пропал из поля зрения, зато ефрейтор, усадив на плечо Боцмана, хлопал на прощание растопыренными карандашами по спинам десантников:
– Я запрещаю вам «двухсотиться». Уходить в «трёхсотку» тоже нежелательно. Вернусь – проверю каждого. Поштучно. Пятисотых расстреляю лично.
Обозначение цифрами убитых и раненых вошло в обиход ещё с афганской войны, Донбасс дал лишь новое понятие пятисотых – не убит, не ранен, а попросту струсивший, спрятавшийся от боя. Только не ефрейтору, даже из морской пехоты, учить десантные войска любви к Отечеству. Спасало наглеца только то, что Ветер прошёл войну и заполучил не только растопыренные пальцы, но и право учить новобранцев. Пусть даже они прокричали однажды на парашютной вышке «Слава ВДВ».
– И Боцман на вашей совести. Он не просто мышей гоняет, он талисман, – поцеловал в лоб кота и попробовал оторвать от себя.
Боцман вцепился когтями в красную липкую ленту, которой были перехвачены лямки бронежилета – отличительный знак штурмовика. Белые полоски на рукаве или ногах – да, свои, бойцы переднего края. Но красные – элита, идущая на штурм врага. Почёт и уважение, как в Японии камикадзе.
– По матрёшкам! – прокричали вдали команду, собирая по машинам остатки морпехов.
Отодрав кота и забросив вместо него, словно косу-литовку, на плечо автомат, Ветер с чувством выполненного долга зашагал к месту сбора. Он был честен перед собой и чист перед историей, потому что с таким же упоением жнеца кто-то косил полтора месяца с той стороны и его. Сама война живёт барыней, всю черновую работу за неё выполняют золушки – люди в погонах.
Боцман намерился догнать ефрейтора, но благоразумия хватило не покидать обжитое место и не искать на свой хвост приключения. Тем более новенькие соседи вроде не обижают…
Складывалось ощущение, что лагерь покидал один человек, а оголялся весь фронт. Война без опыта – бублик без мака. Брусникин оказался последним на пути ефрейтора, а может, Ветер сам так проложил свой путь. Огляделся, определяя расстояние до чужих ушей и раздумывая, стоит ли делиться с лейтенантом личным мнением и собственными наблюдениями. Решился, благо выглядел с офицером одного возраста:
– Тебе персональной удачи, взводный. Только вот не понравился мне ваш пузатый майором с зайцем.
– Чем?
– Не в жилу здесь ужи, ускользающие во время боя в тыл.
– Так он тебе же помогал, – не принял претензий к сослуживцу старший лейтенант.
– Даже спасая раненого, – остался при своём мнении ефрейтор.
Непроизвольно отыскали взглядами Журавко, проверяющего прочность лавочек в курилке. Оно ему надо? Боится, что не выдержат вес или нервничает?
Майор взгляды на себе уловил и, словно его застали за чем-то, недостойным офицерских погон, замер. Затем кивнул, успокаивая любопытных и сам вопрошая вместе с зайцем: чем-то помочь? У меня всё нормально. Но, понимая, что разговор касался всё же его лично, оставил курилку и поспешил к тайным собеседникам: приятными новостями поделятся, а если вдруг сплетни – прекратят. И вообще, ефрейтору хватит в чужом закутке гоголем ходить. Когда у бойца в глазах дембель, он на передке скорее живая мишень, чем штурмовик. Так что езжай от греха подальше, парень.
Подойдя, Журавко покровительственно похлопал по плечу ефрейтора, взяв инициативу в свои руки:
– Спасибо за помощь. Доброй дороги.
Ветер от пожеланий отказываться не стал. Откивнулся сразу ото всех: живите как хотите! Майор собирался поинтересоваться у Брусникина, о чём можно шептаться с ефрейтором, и комвзвода поспешил отдать распоряжение:
– Маадыр, готовь команду. Выход через полчаса.
Приказ вновь уязвил Журавко, которого, несмотря на старшинство по званию, определили в команду сержанта-тувинца всего лишь в качестве сапёра. Никчемная всё же должность у психолога на войне. Единственная отрада, что лишний ствол в бою никогда не мешает. Хотя сам по себе автомат – кусок металла, пусть и идеально выточенный. Но как раз через него выпускается 60 пуль. В минуту. Одиночными выстрелами. Очередями – уже сто. С убойной силой на полтора километра. На войне польза что от рядового бойца, что от майора вкупе с зайцем рассчитывается только так.
Только зря всё же идёт в армии стёб про психологов как про пустое место на базаре. Превращаться в мальчика для насмешек в планы Журавко не входило. У каждого поля свой агроном.
Пошёл на абордаж.
– Минута есть? – поинтересовался у собеседника, прекрасно зная, что нет её у командира перед боевым выходом.
Предчувствуя неизбежность оправданий, Брусникин с тоской огляделся. Где хотя бы ты, рязанский дятел? Лень было прилететь вслед за эшелоном? А самый лучший друг и собеседник холостяку – это женщина, которой не нужно выходить замуж.
– А ведь это мои родные края, – не дождавшись ответа, который, собственно, и не требовался, с серой тоской вдруг поведал Журавко. Указал подбородком в сторону лесополки: – Каждое лето в детстве здесь в станице гостил у деда с бабулей. Получается, приехал после долгой разлуки на свидание…
Опустил вниз, словно повинную голову автомата, его ствол. Который выплёскивает сто пуль в минуту. Если очередью…
Брусникин, только что мечтавший освободиться от майора, замер. Даже не хотелось представлять себя на его месте.
– А чего командиру полка не сообщил? – На «ты» вроде не переходили, а тут легло в масть. Война и впрямь чётко разделяет фронтовую дружбу от вальяжного панибратства. У афганцев, похоже, что-то подобное происходит…
– А кто знал, куда везут и где окажемся? И что бы он сделал? Отправил на дембель? Так что…
Майор хотел развести руками, но не решился оставлять без присмотра оружие. По всему выходило, что ему повезло с раненым и не пришлось стрелять в сторону родной станицы. Но сколько продлится эта игра в жмурки? Покажите солдата, который ни разу не выстрелил на войне!