Николай Горденков – Асфальтовый мёд (страница 2)

Женя верил в уравнения. Они никогда не обманывали. Он был лучшим на курсе, и это была не тайна. Когда на семинарах кто-то не мог решить задачу, преподаватели говорили: «Князев, покажите классу». И он показывал — выходил к доске, брал мел и за пять минут разбирал то, над чем другие бились час. Его уважали, с ним хотели дружить, у него просили конспекты перед сессией, и он никогда не отказывал — потому что верил, что знаниями нужно делиться. Тем более что конкуренции он не боялся. Он был на голову выше всех. Лера, его девушка, в те дни ещё верила в их общее будущее. Они сидели на узком балконе общежития, пили дешёвое просекко из пластиковых стаканчиков (настоящие бокалы так и не купили — всё время откладывали на потом) и смотрели, как над Москвой-рекой зажигаются огни. Лера была будущим стоматологом — с тонкими пальцами, которые идеально держали бормашину, и стальной хваткой, которая чувствовалась в рукопожатии. Она была красива той холодной, породистой красотой, которую подчёркивали дорогие духи и минималистичные украшения. Они познакомились три года назад на студенческой вечеринке, где он, выпив лишнего, начал ей рассказывать про корреляцию валютных пар, а она, вместо того чтобы уйти, вдруг засмеялась и сказала: «Ты странный, но мне нравится». Потом были три года вместе — с ссорами, примирениями, планами и мечтами.— Женька, мы завоюем этот город, — шептала она, прижимаясь к его плечу. — Ты будешь ворочать миллиардами, а я — лечить зубы олигархам. У нас будет дом с панорамными окнами, и ты наконец выбросишь этот дурацкий свитер с оленями. Обещай мне.— Обещаю, — смеялся он, целовал её в макушку и чувствовал запах её шампуня — кокос, кажется, а может, что-то другое, но всегда дорогое. — И дом, и окна, и свитер выброшу. Всё будет. Он действительно в это верил. Более того — он знал это. Потому что в его картине мира усердие и талант обязательно вознаграждаются, а красный диплом МГУ — это пропуск в высшую лигу. Так ему говорили в школе, так ему говорили в университете, так писали в учебниках. И он ни разу не усомнился в этом.Выпускной пронёсся вихрем — чёрные мантии, шапочки-конфедератки, которые всё время сваливались набок, запах шампанского из горла и счастливые лица однокурсников. Фотограф выстроил их на ступенях главного здания МГУ — того самого, где шпиль уходит в небо на двести сорок метров и где, как гласит легенда, в подвалах замурованы секретные архивы. Женя стоял в центре, сжимая красную папку диплома, и улыбался так широко, что потом мышцы лица болели три дня. Его мать смотрела церемонию по скайпу из Орла, и Женя видел, как она украдкой вытирает слёзы кончиком платка — того самого, который он помнил с детства, с вышитыми незабудками.— Я так горжусь, сыночек, — повторяла она сквозь треск помех. — Ты только посмотри на себя. Мой сын — выпускник МГУ. С красным дипломом! Если бы отец дожил— Мам, перестань, — говорил Женя, сглатывая комок. — Всё только начинается. Вот получу место, тогда и поплачем. После церемонии они с Лерой поехали в кафе на Чистых прудах, где отмечали до утра. Пили, танцевали, строили планы. Лера прижималась к нему и говорила: «Я так счастлива, Женька. У нас всё получится». А он отвечал: «Конечно, получится. У меня диплом с отличием. Кто откажется от такого специалиста?» И они смеялись, и ночь была тёплой, и Москва лежала у их ног. Он ещё не знал, что большинство дверей, к которым он примерял свой золотой ключ, — декорация.

Глава вторая. Великое отрезвление

Первые звоночки прозвучали уже через месяц после выпускного. Сначала это были даже не звоночки — так, лёгкий ветерок, который можно было списать на случайность. Женя отправил резюме в десяток компаний и получил в ответ тишину. Ну, почти тишину — две вежливые отписки с текстом «ваша кандидатура показалась нам интересной, но в настоящее время мы не готовы сделать предложение» не в счёт.Потом было собеседование в крупном инвестбанке — стеклянный небоскрёб в районе Москва-Сити, пропуск с фотографией, которую делали так, будто он уже преступник. Женя готовился к этому собеседованию неделю. Перечитал все учебники по финансам, выучил наизусть котировки с начала года, подготовил презентацию о себе — десять слайдов, выверенных до запятой. Он пришёл в новом костюме, купленном на последние деньги (тёмно-синий, в тонкую полоску, итальянского кроя — продавец в магазине сказал, что в таком ходят члены правления), и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Не потому что костюм был плох — он сидел идеально, — а потому что он сам себе казался немного чужим в этом лакированном мире стекла и бетона.

Девушка из отдела кадров встретила его в переговорной. У неё была ледяная улыбка, идеальный маникюр цвета свежей крови и причёска, которая, кажется, требовала ежеутренней работы целой команды стилистов. Она пролистала его резюме так, словно это был рекламный буклет из супермаркета — быстро, не вчитываясь, задерживаясь взглядом максимум на пару секунд.— У вас впечатляющая теоретическая база, Евгений, — сказала она, не поднимая глаз. Голос у неё был поставленный, с интонациями телеведущей, но без капли тепла. — Мы ознакомились с вашим резюме. Диплом МГУ, статья в «Вопросах экономики», рекомендация профессора Гольдмана Всё это прекрасно. Но поймите, нам нужны волки. Люди, которые уже нюхали кровь реальных сделок, которые не испугаются, когда рынок пойдёт вниз. Ваш диплом — это замечательно, это база, но сейчас рынок требует опыта. Опыта, которого у вас, к сожалению, нет. Женя открыл рот, чтобы возразить, но эйчарша уже подняла руку — тонкую, с кольцом, которое стоило, наверное, как три его месячных бюджета.— Мы готовы рассмотреть вас на позицию младшего аналитика. Испытательный срок полгода. Оклад — сорок тысяч рублей до вычета. Как вы на это смотрите? Сорок тысяч не покрывали даже аренду квартиры, которую они с Лерой снимали на окраине. Женя попытался торговаться — приводил в пример свою статью, цитировал цифры, говорил о своих аналитических способностях, о том, что готов работать сутками. Эйчарша слушала с той же ледяной улыбкой, а потом сказала:— Мы свяжемся с вами.Не связались. Женя прождал две недели, каждый день проверяя телефон, каждый раз дёргаясь от каждого уведомления, пока Лера не сказала: «Жень, отпусти. Они не позвонят». И он отпустил. Но это было только начало. Дальше было хуже.

Десятки собеседований, сливающихся в один унизительный ритуал, который он потом прокручивал в голове ночами, думая, где и что сказал не так. Офисы с белыми стенами, где в воздухе витал запах дорогого кофе и чужого успеха. Кожаные кресла в приёмных, в которых он сидел, выпрямив спину, и ждал, когда его пригласят. Вопросы, от которых у него сводило скулы — «Почему мы должны взять именно вас?», «Кем вы видите себя через пять лет?», «Сколько вы хотите зарабатывать?», «Какие у вас есть недостатки?». Он выучил правильные ответы на каждый, как таблицу умножения. Про пять лет он говорил, что хочет расти вместе с компанией, про недостатки — что слишком требователен к себе, про зарплату — что готов обсуждать. Он выдавал блестящие спичи, которые репетировал перед зеркалом, и получал в ответ вежливые отказы — или, что ещё хуже, молчание.Однажды в небольшой консалтинговой фирме на «Красных Воротах» ему сказали: «Вы слишком квалифицированы для этой позиции». Это прозвучало как самая изощрённая издёвка. Он вышел на улицу и долго стоял, глядя на табличку с номером дома, не в силах двинуться с места. Слишком квалифицирован. Слишком умён, слишком образован, слишком талантлив — и поэтому не нужен. В этом был какой-то чудовищный абсурд, который не укладывался в голове. Перелом наступил в конце октября, когда он случайно узнал, что место в министерстве, куда он проходил по конкурсу и куда его рекомендовал лично Гольдман, занял сын какого-то замминистра. Не просто замминистра — заместителя министра экономического развития, что было особенно горько. Женя столкнулся с этим парнем в курилке после очередного этапа отбора. Тот был молодой, холёный, с лоском частной школы, от которого пахло дорогим парфюмом и уверенностью, не подкреплённой ничем, кроме фамилии. Женя знал его — они пересекались на каких-то семинарах, и этот парень всегда сидел на задней парте, играя в телефоне.— Старик, ну ты же понимаешь, как это работает, — сказал он, затягиваясь тонкой сигаретой и выпуская дым колечками. — У тебя мозги, у меня — фамилия. Мозги, к сожалению, котируются ниже. Таков рынок труда, а ты экономист, должен понимать.Он засмеялся — неприятным, дребезжащим смехом, — затушил сигарету о край урны и ушёл. А Женя остался стоять, глядя на мятую пачку сигарет, которую сжимал в руке. Это был чужой смех, и он ещё долго звенел у него в ушах. Несколько дней, недель — он просыпался ночью и слышал этот смех, как эхо. Так он впервые сел за руль «Соляриса». Это был автомобиль его отца — старенький, битый, с пробегом под двести тысяч, — который мать отдала ему после смерти отца со словами «пусть будет, в Москве пригодится». И ведь пригодился. В бардачке, под стопкой старых чеков и запасными перчатками, лежал сложенный диплом. Женя положил его туда в первый день работы в такси — не нарочно, просто сунул в бардачок, когда освобождал карманы, и с тех пор так и возил. Сначала это казалось временной мерой. «Перекантуюсь пару месяцев, подкоплю денег, продолжу искать», — говорил он Лере, и она кивала, но с каждым днём в её глазах гасло что-то важное. Они стали реже разговаривать по вечерам. Раньше они могли час висеть на телефоне, обсуждая прошедший день, строя планы, смеясь над какой-нибудь глупостью. Теперь Женя приходил домой без сил, падал на кровать и засыпал, не раздеваясь, а Лера сидела в соседней комнате с ноутбуком, и свет экрана освещал её лицо, ставшее вдруг чужим и далёким. В их маленькой квартирке на окраине Москвы поселился третий — липкий запах неудачи, который не выветривался никакими ароматизаторами, сколько ни покупай эти свечки из ИКЕА с запахом ванили.Уход Леры стал кульминацией этого акта. Это не было импульсивным решением — Женя замечал, как она начала задерживаться на работе, как сменила духи на более дорогие (теперь это был не кокос, а что-то сложное, мускусное), как в её телефоне всё чаще мелькали сообщения от какого-то «Глеба Игоревича». Однажды он случайно увидел это имя на экране, когда Лера вышла из комнаты, оставив телефон на столе. «Глеб Игоревич: Сладкая, как насчёт ужина в четверг?» Женя ничего не сказал тогда. Может, зря. А может, и нет — слова уже ничего не решали.Их последний разговор произошёл на кухне, где под потолком мигала перегорающая лампочка — та самая, которую Женя обещал заменить ещё месяц назад, да всё руки не доходили. Лера сидела напротив, прямая, как струна, положив руки на стол — те самые тонкие пальцы, которые должны были лечить зубы олигархам, — и говорила спокойным, почти чужим голосом:— Жень, ты хороший. Ты очень умный. Но я хочу семью, детей, стабильность. А твоя стабильность — это просроченный заказ и чаевые в двадцать рублей, если повезёт. Я так устала. Я устала ждать, пока ты станешь тем, кем обещал. Я устала врать маме, что у нас всё хорошо. Я устала откладывать жизнь на потом.Он не кричал. Просто смотрел на её ухоженные руки, сложенные на столе, и понимал, что эти руки никогда больше не будут гладить его по голове после тяжёлого дня. Он вспомнил, как она впервые сделала это — три года назад, когда он провалил зачёт по макроэкономике и лежал, уткнувшись в подушку, уверенный, что жизнь кончена. Она тогда села рядом, положила ладонь ему на голову и сказала: «Ерунда, пересдашь. Ты же Князев». Теперь она говорила другое. И это была уже не та Лера.— Хорошо, — сказал он. — Я оставлю ключи в почтовом ящике.Она встала, взяла сумку (уже собранную, заметил он — она подготовилась заранее) и пошла к двери. На пороге обернулась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то прежнее — та Лера, которая смеялась на балконе общежития и обещала завоевать Москву.— Прости, — сказала она тихо. — Мне жаль, что так вышло.— Мне тоже, — ответил он, не глядя на неё.Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Женя остался один в пустой квартире, где пахло её духами и несбывшимися планами. Он посидел минуту, глядя на мигающую лампочку, потом встал, открыл приложение такси и включил режим «Повышенный спрос». Работа стала его единственным убежищем, местом, где не нужно было думать. Где не было ни прошлого, ни будущего — только дорога, заказы и бесконечный асфальт под колёсами.