Николай Горденков – Асфальтовый мёд (страница 4)

Я приехал домой, лёг на диван и пролежал так до утра, глядя в потолок и прокручивая в голове её слова. «У тебя такой потенциал был». Был. Прошедшее время. Как будто моя жизнь закончилась в двадцать три года, а всё, что дальше, — это какой-то черновик, который никто не будет читать.

А потом случилась третья встреча, которая перевернула всё с ног на голову. Это было перед самым Новым годом, числа двадцать восьмого декабря. Москва стояла в пробках — все ехали за подарками, за продуктами, за ёлками. Я взял заказ на Тверской и приехал по адресу. Из подъезда вышел профессор Гольдман. Тот самый. Я не видел его с самого выпускного. Он постарел, осунулся, но усы всё так же топорщились в стороны, придавая ему вид старого моржа, который случайно забрёл в мегаполис. Он сел на заднее сиденье и сразу назвал адрес в центре. Я включил счётчик и вырулил в поток. В салоне повисла тишина. Потом он вдруг сказал:— Молодой человек, простите, я, кажется, вас знаю. Вы не учились у меня? Я сжал руль. Можно было бы отмолчаться, но я уже устал прятаться.— Учился, — сказал я. — Князев. Евгений. Выпуск два года назад. Красный диплом. Гольдман замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит. А потом он сказал фразу, которая осталась во мне навсегда:— Князев Я помню вас. Вы лучшую работу по волатильности написали. А теперь таксистом? Как же так?— Рынок, — коротко ответил я. — Конкуренция. Связи.— Связи, — повторил он горько. — Да, связи. Я сорок лет преподаю и знаете, что я понял? В этом городе каждый третий таксист — бывший отличник. Просто они молчат об этом. Это не ваша вина, Женя. Это вина системы, в которой диплом превратился в фантик. Мне стыдно перед вами. Я вас учил, обещал золотые горы, а по факту — он не закончил. Мы приехали. Он вышел, достал кошелёк и протянул мне пять тысяч рублей. Я попытался отказаться, но он сунул купюру мне в ладонь и сказал: — Не сдавайтесь. Такие, как вы, нужны стране. Даже если страна этого пока не понимает. И знайте: ваш диплом — это не просто корочка. Это доказательство того, что вы умеете думать. А думающие люди рано или поздно находят свой путь. Он ушёл, а я остался сидеть в машине, глядя на мятую пятитысячную купюру. Эти слова — «не сдавайтесь», «ваш диплом — это не просто корочка» — были тем, чего мне не хватало все эти месяцы. Я не знал, увижу ли Гольдмана снова, но я знал точно: его слова останутся со мной. Как компас. Как напоминание.

Вечером я вернулся домой и первым делом полез в бардачок. Диплом лежал там, под стопкой старых чеков и запасными перчатками. Я достал его, развернул и долго смотрел на строчки. «Диплом с отличием». Когда-то эти слова были моим козырем, потом — моим клеймом. Теперь я смотрел на них иначе. Может быть, это и правда доказательство того, что я умею думать. И может быть, думающие люди действительно находят свой путь. Просто не всегда тот, который они себе представляли.

В тот вечер я позвонил маме. Она, как всегда, спросила про работу. Я набрал воздуха и сказал:— Мам, я таксист. Уже три месяца. Тишина в трубке. Потом её голос, осторожный, как первый лёд:— Женя, но как же... Твой диплом... Ты же шесть лет учился...— Знаю, мам. Но сейчас так. Ты не переживай. Я зарабатываю, у меня есть план. Просто нужно время. Она вздохнула, и я услышал, как она всхлипнула.— Я всё равно горжусь тобой, сынок. Любая работа — достойная. Лишь бы ты был здоров. Лишь бы не отчаялся.— Не отчаюсь, — пообещал я. — Я приеду на Новый год. Жди. Я положил трубку и почувствовал странное облегчение. Я перестал врать. Перестал притворяться. И впервые за долгое время мне стало легко.

Глава пятая. Лера: анатомия разрыва.

Отношения умирают не мгновенно. Это не выстрел и не удар ножа — это долгая, изматывающая болезнь, которую поначалу не замечаешь, списывая симптомы на усталость, на погоду, на временные трудности. А когда замечаешь — уже поздно. Метастазы проникли всюду, и остаётся только зафиксировать смерть.С Лерой мы прожили вместе почти четыре года. Из них три с половиной были счастливыми — во всяком случае, мне так казалось. Мы ссорились, как все, мирились, строили планы, смеялись, занимались любовью, ругались из-за немытой посуды, а потом снова смеялись. Я не замечал трещин, потому что не хотел их замечать. Мне было удобно думать, что у нас всё хорошо, что мы — та самая пара, которая «создана друг для друга». А когда реальность перестала совпадать с этой картинкой, я просто отворачивался. Первые звоночки прозвенели ещё до выпускного. Лера начала задерживаться на работе — сначала на полчаса, потом на час, потом до ночи. Она говорила, что это практика, что её ценят как специалиста, что она хочет попасть в ординатуру и ей нужно себя проявить. Я верил. А что мне оставалось? Она возвращалась домой уставшая, падала на кровать, отворачивалась к стене и засыпала, не сказав мне ни слова. Иногда я слышал, как она вздыхает во сне — тяжело, протяжно, словно даже во сне она несла какой-то груз. Я не спрашивал, что с ней. Боялся услышать ответ. Потом начались другие мелочи. Она перестала носить мои подарки — те самые серьги-капли, которые я подарил ей на день рождения, когда мы были на третьем курсе. Сказала, что они не подходят к новому стилю. Потом сменила духи — раньше пахла кокосом, а теперь чем-то сложным, мускусным, дорогим. Я спросил однажды: «Откуда духи?» Она ответила: «Подарок от коллеги». Я не стал уточнять, какого именно коллеги. Имя «Глеб Игоревич» я впервые услышал случайно. Лера забыла телефон на кухонном столе, а сама была в ванной. Телефон зажужжал, высветилось уведомление: «Глеб Игоревич: Сладкая, как насчёт ужина в четверг?» Я стоял и смотрел на экран, пока он не погас. В груди что-то оборвалось, но я сказал себе: «Не выдумывай. Это просто коллега. Это ничего не значит». И не сказал Лере ни слова. Ни в тот день, ни на следующий. Я запихнул эту боль глубоко внутрь, туда же, куда запихивал все свои неудачи с работой, и сделал вид, что всё нормально. Последние месяцы перед разрывом мы почти не разговаривали. Не ссорились — ссора требует эмоций, требует участия, — а просто существовали параллельно, как два трамвая, идущие по одному маршруту, но в разное время. Я приходил с ночных смен, она уходила на работу. Когда я просыпался, она уже спала. Когда она возвращалась, я снова уезжал. Мы передавали друг другу эстафету молчания, и квартира наполнялась им, как вода наполняет тонущий корабль.Однажды я попытался поговорить. Был редкий вечер, когда мы оба оказались дома. Я приготовил ужин — ничего особенного, просто пасту с томатным соусом, — зажёг свечу, которую мы привезли из какой-то давней поездки. Она села за стол, поковыряла вилкой и отодвинула тарелку.— Жень, — сказала она, глядя не на меня, а куда-то в стену, — нам нужно серьёзно поговорить.Я замер с вилкой в руке. Сердце ухнуло вниз, потому что фраза «нам нужно серьёзно поговорить» никогда не предвещает ничего хорошего. Это как в анекдоте про врача, который говорит: «Присядьте». После этого не встают.— О чём? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже всё дрожало.— О нас. О том, куда мы движемся. Вернее, о том, что мы никуда не движемся.Я отложил вилку и посмотрел на неё. Лера сидела, выпрямив спину, сжав губы в тонкую линию, и была похожа на ту Леру, которую я знал всегда, — собранную, решительную, знающую, чего она хочет. Но в глазах было что-то новое. Усталость. Нет, не усталость — опустошённость. Так смотрят люди, которые долго несли неподъёмный груз и наконец решили его бросить.— Жень, я устала, — продолжила она тихо, но каждое слово звучало как приговор. — Я устала ждать. Ты говоришь, что ищешь работу, но проходят месяцы, а ты всё так же крутишь баранку. Ты получил красный диплом, у тебя светлая голова, а ты сидишь в такси. Я не виню тебя — я знаю, что ты стараешься. Но я больше не могу. Мне двадцать пять, я хочу семью, детей, стабильность. Хочу не считать копейки до зарплаты. Хочу не врать маме, что у нас всё хорошо. Хочу будущего.— Я тоже хочу будущего, — сказал я, и голос сорвался на полуслове. — Я работаю над этим. Дай мне ещё немного времени.— Сколько? — спросила она, и в этом вопросе был не сарказм, а искреннее отчаяние. — Сколько тебе нужно времени, Жень? Год? Два? Пять? Я не могу ждать бесконечно.Я не ответил, потому что не знал, что ответить. Она была права — я не мог обещать ей ничего конкретного. У меня не было ни плана, ни гарантий, ни перспектив, которые можно было бы положить на стол и сказать: «Смотри, это наше будущее, оно реально». У меня были только ночные смены, картонные стаканы кофе и разговоры с пьяными пассажирами. Она встала из-за стола.— Я пока поживу у подруги, — сказала она, не глядя на меня. — Нам обоим нужно подумать.— Лера...— Не надо, Жень. Не сейчас. Я правда устала. Она ушла в спальню, а я остался сидеть за столом, глядя на остывшую пасту и догорающую свечу. Этот разговор был первой трещиной. Вторая пошла через неделю, когда она вернулась. Мы не обсуждали её отсутствие — просто продолжили существовать параллельно, но теперь между нами поселилась чужая тень. Я знал, что она видится с «Глебом Игоревичем», она знала, что я знаю, но мы оба делали вид, что ничего не происходит. Это была игра с открытыми картами, где каждый боится первым сказать «пас». Финальный разговор произошёл на кухне. Было утро, серое и промозглое, под потолком мигала перегорающая лампочка — та самая, которую я обещал заменить ещё месяц назад. Лера стояла у окна с чашкой кофе в руках и смотрела, как дождь заливает стекло. Я сидел за столом, вертя в пальцах вилку.— Я ухожу, — сказала она, не оборачиваясь. Вилка выпала из моих пальцев и звякнула о тарелку.— Совсем? — глупо спросил я, хотя уже знал ответ.— Совсем. Я долго думала, Жень. Месяц, наверное. И поняла, что так больше нельзя. Ты хороший, ты очень умный, но... я не могу ждать, пока ты станешь тем, кем обещал. У меня есть шанс построить нормальную жизнь, и я хочу им воспользоваться. Прости меня.— Это из-за него? — спросил я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не смог скрыть. — Из-за Глеба Игоревича? Она повернулась и посмотрела мне в глаза. Впервые за долгое время — прямо, без увиливаний.— Он хотя бы знает, чего хочет, — сказала она тихо. — И может это дать. Мне не нужны миллиарды, Жень. Мне нужна стабильность. Мне нужен мужчина, который не стесняется того, чем занимается. Мне нужен человек, с которым я смогу строить планы, а не ждать у моря погоды. Она поставила чашку на подоконник, взяла сумку — уже собранную, я заметил, она подготовилась заранее — и пошла к двери. На пороге обернулась.— Ключи оставь в почтовом ящике. И... Жень, ты не пропадёшь. Ты сильный. Просто сейчас ты этого не знаешь. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я остался сидеть за столом, глядя на мигающую лампочку, и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает.