Николай Горденков – Асфальтовый мёд (страница 1)

Николай Горденков

Асфальтовый мёд

Часть 1

От автора

Я не хочу, чтобы вы читали эту книгу за утренним кофе, торопливо глотая страницы. Это роман, который требует медленного, почти ритуального погружения. Он написан человеком, который сам стоял ночью на заправке, сжимая остывший картонный стакан, и смотрел, как габаритные огни машин сливаются в одну сплошную дрожащую линию.

Женя Князев — не выдумка. Я встречал его десятки раз: в такси, в очереди за хлебом, в метро, где он прятал от чужих взглядов красный диплом. Он из тех, кому в школе говорили «ты наше будущее», а потом это будущее выплюнуло их на обочину, словно отработанный материал. Я пишу о нём без прикрас, потому что прикрасы оскорбляют правду. И если вы хоть раз в жизни задавали себе вопрос «зачем я вообще встал с кровати?» — вы узнаете себя в этих страницах.

«Асфальтовый мёд» — не пособие по бизнесу и не дешёвая мотивационная брошюра. Это летопись человеческой души, которая прошла путь от красной корочки до картонного стаканчика, а потом обратно — но уже не за дипломом, а за самой собой. Я писал его, сдирая кожу с собственных воспоминаний, и потому не ждите от меня лёгкого чтива.

С уважением к каждому, кто всё ещё везёт свой заказ, Николай Горденков

Пролог

Диплом жжёт бедро даже через плотную ткань ветровки. Я всегда ношу его с собой. Не всю папку, конечно — только сам листок, сложенный вчетверо, с гербовой печатью, от которой на сгибах уже отслаивается сусальное золото. «Московский Государственный Университет, диплом с отличием, квалификация: специалист по международным экономическим отношениям». Звучит как анекдот, когда ты в три часа ночи стоишь на заправке «Газпромнефть» на пятьдесят третьем километре МКАДа и греешь окоченевшие пальцы о картонный стаканчик с кофе, который по цене сравнялся с баррелем нефти. Ветер здесь особенный — он не просто дует, а выгрызает тепло из любой щели, и даже застёгнутая на все молнии куртка не спасает. Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как асфальт отдаёт холод через подошвы, и стараюсь не думать о том, что час назад перевернул термосумку в багажнике, а теперь мой рейтинг в приложении катится в ад.Мой «Мерседес» — это «Солярис» цвета «мокрый асфальт». Ирония, да? Машина цвета мокрого асфальта, в которой я, как навозный жук, качу по этому самому асфальту свои надежды. Я купил его три года назад у перекупщика в Люблино, долго торговался, отдал почти все сбережения и считал, что это мой билет в новую жизнь. Тогда я ещё не знал, что билет в новую жизнь пахнет пекинской капустой и карри. Этот запах сейчас въелся в обшивку, кажется, намертво — сколько ни проветривай, сколько ни вешай ёлочку на зеркало заднего вида, избавиться невозможно. Я — Женя Князев, двадцать шесть лет. Человек-функция. Тот самый парень, который привозит вам роллы «Филадельфия» в проливной дождь, не зная, что такое «форс-мажор», и везёт пьяное тело от «Симачёва» до Остоженки, не задавая лишних вопросов. Вы смотрите сквозь меня, когда я протягиваю вам пакет, и это нормально. Я уже привык. Телефон в кармане разражается визгливой трелью приложения — звук похож на сигнал тревоги, и от него каждый раз дёргается глаз. Я вытаскиваю телефон, экран заляпан каплями дождя, приходится вытирать о рукав. Новый заказ. «Доставить: ул. Тверская, 13. Получатель: Марта. Комментарий: Без лука, умоляю!» Марта, умоляющая без лука, — это мой единственный босс. Не директор компании, не начальник отдела, не менеджер среднего звена — Марта, которой нужен ужин без лука. Я смотрю на диплом, лежащий на пассажирском сиденье. В тусклом свете приборной панели красные корочки кажутся чёрными. Отличный оксюморон — чёрный красный диплом. Как моя жизнь.Я выдыхаю облако пара, и оно смешивается с сигаретным дымом, вьющимся из приоткрытого окна «Лексуса», припаркованного у соседнего терминала. Там сидит мужик с лицом, похожим на пельмень, — круглым, лоснящимся, с маленькими глазками — и орёт кому-то по телефону про опционы, фьючерсы, про «закрыть сделку до клиринга, я сказал, до клиринга, у меня там висит восемнадцать лимонов». Я понимаю каждое слово. Я учил это шесть лет. Шесть лет, понимаете? Я сидел ночами в библиотеке, обложившись учебниками Бланшара и Мэнкью, строил эконометрические модели, писал диплом на тему «Влияние геополитических шоков на волатильность валют развивающихся стран» и получил за него высший балл. У меня была статья в «Вопросах экономики» — настоящая, рецензированная, с индексом цитирования. Профессор Гольдман тогда сказал: «Князев, вы далеко пойдёте». И ведь пошёл. Теперь моя главная аналитическая задача — как довезти три супа «Том Ям» из Тушино в центр так, чтобы кокосовое молоко не свернулось от тряски на разбитом проспекте. И знаете что? Эта задача ничуть не легче, чем прогнозирование валютных кризисов. Двигатель чихает и заводится. Звук — как у умирающего пылесоса. Я даю ему прогреться пару минут, слушая, как цилиндры с перебоями гоняют масло. Надо бы заехать в сервис, но сервис — это деньги, а денег у меня ровно столько, чтобы заправиться, купить сигареты и кофе, а оставшееся отправить маме в Орёл. Мама не знает, кем я работаю. Я соврал ей, что я аналитик в инвестиционной компании, просто пока на низшей должности, и поэтому зарплата маленькая. Она верит. Она всегда мне верит. Я везу заказ. Марта, умоляю, без лука. Я везу тебе твой ужин, думая о том, как ты выглядишь — может быть, это студентка, зарывшаяся в учебники и забывшая поесть, может быть, офисный работник, задержавшийся до ночи, а может быть, одинокая женщина, для которой заказ супа — единственный способ почувствовать, что кто-то о ней заботится. Я часто думаю о своих клиентах. Это помогает не думать о себе. А заодно я везу своё будущее, которое, кажется, застряло в бесконечной пробке где-то между съездом на Кутузовский и полным отчаянием. Тогда я ещё не знал, что иногда для того, чтобы взлететь, нужно упасть на самое дно. Что именно эта ночь, именно этот заказ, именно этот проклятый лук станут точкой невозврата. Потому что именно в тот момент, когда я нажимал на газ, выезжая на ослепительно-пустую Тверскую, меня и настигло оно — простое, как молоток, сообщение в вотсапе от Леры.«Жень, давай честно. Мне нужен мужчина, а не курьер с великовозрастными амбициями. Не ищи меня. И ключи оставь в почтовом ящике».Я перечитал это три раза. Первый раз — просто глазами, не понимая слов. Второй — уже осознавая, и тогда внутри что-то ухнуло вниз, как лифт с оборвавшимся тросом. Третий — чтобы убедиться, что это не шутка. Это была не шутка. Лера никогда не шутила. Я резко крутанул руль вправо, потому что перед глазами всё поплыло. «Солярис» вильнул, правое колесо ударилось о бордюр, термосумка в багажнике перевернулась, и я услышал характерный хлюпающий звук. Том Ям протёк. Это был первый раз, когда мой рейтинг в приложении рухнул ниже четырёх и семи. Но это было только начало. Начало конца, который обернулся самым неожиданным началом.

Часть первая. Эффект красного диплома

Глава первая. Инкубатор иллюзий

За полтора года до той ночи Женя Князев стоял у окна в аудитории на Воробьёвых горах и чувствовал себя властелином вселенной. Это была аудитория номер 412 — большая, светлая, с высокими потолками и скрипучим паркетом, который помнил ещё советских академиков. За окном золотились купола и высотки, а здесь, внутри, пахло мелом и амбициями. Женя обожал этот запах — смесь книжной пыли, старого дерева и чего-то ещё, неуловимого, что он про себя называл «запахом будущего». Ему было двадцать три, и он точно знал, что через несколько лет будет сидеть в кабинете с видом на Кремль и писать аналитические записки, от которых зависят курсы валют и судьбы рынков.

Профессор Гольдман — старый экономист с усами, похожими на пожелтевший от табака моржовый ус, — ходил вдоль доски, постукивая мелом по ладони. Он читал лекции в МГУ уже сорок лет и за это время, как сам любил говорить, «похоронил три экономических строя, не меняя учебника». Студенты его боялись и обожали одновременно. Боялись — за острый язык, обожали — за то, что он был одним из немногих, кто учил не по бумажке, а по жизни.— Князев, ваш анализ шоковых сценариев для развивающихся рынков — он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом и постучал мелом по доске, — это уровень. Не диплом, а готовая докторская. Я редко такое говорю, сами знаете. За сорок лет — может, раз пять. Так вот, это пятый. У вас дар предвидения цифр. Вы будете либо в Минэкономразвития, либо в могиле. Третьего не дано, у нас капитализм. Вся группа засмеялась — нервно, потому что никто не понимал, шутит ли профессор насчёт могилы. А Женя с трудом сдержал улыбку. Он сидел за третьей партой, у окна, и смотрел, как солнечный свет падает на исписанные формулы. Он знал, что профессор не шутит. Знал, что его расчёты по волатильности валют, которые он ночами вылизывал в общежитии при свете настольной лампы, действительно что-то значат. В те дни он жил в мире формул и прогнозов, где для каждой переменной находилось своё место, а кризисы были лишь предметом научного спора. Мир был понятен и логичен — нужно было только найти правильный коэффициент, подставить его в уравнение, и ответ сходился.