Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том II (страница 19)
Строители недолго думали, а, может, и совсем не хотели шевелить мозгами, шевелили и терзали останки… – рыли котлован, грунт в машины и на свалку, в другой овраг. Вон таам, за деревней, там и кости и черепа. Никому не было дела.
Вот тебе и патогенная зона.
Одно крыло так и пустует, народу всегда там мало. Никто не желает находиться, даже постояльцы. Ночью в пустом, опечатанном крыле, шаги часто слышны и стоны. Туда видавшие виды нянечки, по одному не ходят, всегда с кем – ни будь и только днём.
… Художник за последнее десятилетие трудился, и в санаториях, и в турбазах, керамическом заводе,– насмотрелся. Наелся всего, но такого, как здесь…было впервые. Он, когда жил в России, работал, сотрудничал в областной газете, и потому, когда к нему в вестибюль, стали приходить и беседовать хозяева он уже не смог слушать просто так, стал записывать, но так, чтобы не видели. А постояльцы всегда приходили, беседовали между собой часто и его принимали как слушателя и собеседника.
Все, жившие пока, и обслуга болезненно воспринимали его записи. Приходилось это делать незаметно.
И вот дословно эти беседы.
Радости, воспоминания, исповеди и надежды.
*
… – Я не могу слушать и слышать о нём. Да, это Жора, что – то с руками. Говорят, был вор. А руки кто – то ему повредил, ладоней нет – заработал. Ух, и вредный. Утро, как только шесть часов, он в мусорном ящике роется. Что там искать, а он ищет. Ещё темно, а он уже там. Что нужно, нас ведь тут кормят. Он ещё и пенсию получает. Вот такой этот Жора.
– А ту бабусю уже похоронили, в два часа ночи уже умерла. Сегодня же и похоронили. А что её держать,– не дома живём. Нас всех туда скоро отвезут. А что ждать. Что с нас толку? Сказали бы, иди сейчас, я бы пошла. Хай закопают. Небо только коптим, да и всё тут. Опустились. Фу ты. Я бы таких, нытиков живьём закапывала, что бы не коптили небо. Вон, учительница, интеллигентка, еле ходит, а зубы три раза полоскает, чистит. Аккуратная, а еле ходит. Вот такие пусть живут. Она на прогулку ходит и в мороз, и в дождь. Пусть живут такие.
– Крикуха, еле ходит с двумя палками, в столовой ставит их к стулу, и, пошла в кухню. Сама себе и добавку приносит. Пообедала, сидит в фойе. А то ещё якась баба достала в буфете сала. Засолила его. Да, сало, восемьсот рублей за кило, ну и что, что ей мало?
– А я бы поела сала. Помолчала. Да я бы поела сало с часнычком. Помолчала. Я бы поела сало. Поела бы…
– Да. Помолчала минут десять потом сама себе, на всё фойе. Нужна эта картина на всю стену. Сколько грош. Да. Сколько грош зря.
– Так это же вас воспитывать, хорошее в душе, надо это не надо…
А что же вы не спите на соломе?
– Простыни вам подавай, телевидение, кино.
– Это воспитывает, да, воспитывает, а картина неее.
– Вот забирают бабулю с парализованной речью. Воет, всхлипывает, не хочет домой, что – то пытается выговорить, волнуется, не может и слово сказать. Лай собачий какой то.
– Подруженьки мои, только и поняли няньки. Не плачьте, дома среди родных вам лучше будет.
– Нее. Там есть нечего. Переводит её речь нянька. А вы ещё ругаетесь, плохо вас кормят. А вам и масло перепадает и мясо, и куры и рыба, и пончики с фаршем.
… – Вот! Вот разбирает деда. Бабулю только вынесли, а он поёт. Он же глухой, поёт по памяти, а то и не сообразит, что орёт на три этажа. Со второго холла слышно, его…
– Ой ты Галю, Галя молодая… Потом подхватил женский голос звучно, по делу. Тянул моложавый голос. И, мороз мороз, и ещё украинские на два голоса песни. А крикуха…только вынесли из палаты ещё лежит в холодильнике, а он орёт, а он поёт. Да дурак, фу ты. А она ещё в холодильнике.
– А ты чего без перчаток? Холодно. Есть одна, только я и грею то одну ручку, то другую.
– А у меня две, хочешь дам погреться, а я одну, потом другую. Не надо я привыкла.
Бабка стучит палкой. Прибыла с Украины. Ой, як по душе шкрябае. Ой, дывы теперь шкрябае, то стучала, а теперь шкрябае, як по нервам. Дуура старая, нашла тык в полу и, тук тук, дзинь дзинь, два раза. Ось ще краще дура, что то новое. Дзинь тук, шкряб. И так бесконечно шкрябае. Завтрак, може не прийдёт в фате. Так скажить цей дури, шо ей кажуть, вона глуха.
… Его поступь не спутаешь: сначала, топ, потом дзинь, шаркающее. И снова топ, топ, дзинь. Подходит ближе. Всё просто. Ботинок долбит подковой, чтоб дольше служил каблук, подковка оторвалась, держится на одном гвозде, когда он подтягивает парализованную ногу, она и звенит колокольчиком.
– Ну что, малюем?!!
– Да. Вот скоро закончу, поеду домой.
– Молодец. Хорошо. Нравится всем, только очень бледно. Почему?
– А ты смотри в окно.
– Посмотри, какие окна большие. Видишь?
– Ну и что?
– Смотри, красота, какая. Видишь, какие горы, лес, скалы. Красиво?
– Можешь лучше природы сделать роспись настенную?
– Нет. Я и не стараюсь. Нельзя соперничать с природой, а тем более спорить…
– Она лучше. И меняется – утро, вечер, зима, весна, лето. А у меня одна пора.
– Вот и не яркое, чтоб не надоело, смотреть на неё. Смотри в окно, а теперь на стенку.
Он повернул лицо ко мне. Один глаз пустой, и… одна, только глазница, второй глаз – сросшиеся вертикально – ресницы, и зрачёк еле-еле виден.
Подошёл ко мне поближе, посмотрел на меня вертикальными ресницами, постоял.
– Тебя как зовут?
– Николай.
– А меня Жора. И снова по цементному полу… – дзинь, дзинь, топ шлёп, стук, и шарканье. Дзинь, шлёп, стук…
… Шаги, шаги, но уже тихие, вкрадчивые, виноватые. Такое бывает.
– Медленно рисуешь. Это хорошо!
– Я слышал, ты скоро уедешь, домой, …а мы, вот. Здесь ночь, день, ночь. Нет праздников, нового года, майских, день – ночь. День, нет, ночь, ночь, ночь…
– Ты вот хорошо стенку покрасил, такая картина, жаль, раму золотую надо, лучше будет.
– Я сюда хожу каждый день, когда нет никого, как к сыну…
– Сын тоже хотел художником стать…
– Я был против. Запретил.
– Долго и давно это было.– Он потом сказал…
– Казнил меня.
– Отец, зачем ты закрыл мне глаза?!
– И он стал пить. Утром бутылку. Вечером бутылку, да и днём тоже… Я его ругал. Сильно ругал.
– А он…
– Будешь ругать, нажму кнопку…и, всё взорву…
… Он работал электриком. Смог бы и такое вытворить… Пил, много пил. Так и умер от водки. Сгорел, как говорили соседи про таких.
– Хотел стать художником.
– Я теперь прихожу, смотрю на тебя, разговариваю, не с тобой…
– С ним разговариваю. Плачу…
– Слепну…
– Наверное, от слёз.
– Бог наказал, слепотой. За сына.
– Слепну.
– Это страшно.
– Безысходно.