Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том II (страница 18)

Слышишь, удары судьбы?!

Вот, дорогие мои. Тут запоёшь, и не так. Такая вот.

Её Песня.

Песня жизни.

Ласточки

В электричке ехали цыгане.

Целый час они шматовали колбасу, батон, руками, зубами. Чавкали, долго пили воду прямо из бутылки. Потом зубами отгрызли корку от мандарина, и… пошёл дух – аромат юга, по всему вагону. Громко разговаривали, смеялись. Мать одёргивала их, то на своём, то на русском наречии. Они замолкали. Потом девчёнка, с ямочками на щеках, сверкая перламутром белых зубов, снова хохотала, заразительно и весело.

Она знала, что ею любуются, говорила что-то своей подружке – сестричке и, снова смеялась, беззаботно, так как могут смеяться только счастливые дети.

Взяла корочку от мандаринки. Тонкими, длинными, музыкальными пальцами, согнула её – выступила маслянистая душистая жидкость и стала неумело натирать ею щёки.

Тут уж смеялись и улыбались все, кто был рядом и мог видеть.

Снова появились ямочки на щеках, сверкнули лукавые, чёрные, огромные глаза – ресницы веером.

– Вот, думает мандаринка красивая, и она будет такая, как мандаринка, вот и трёт, дурочка – выпалила её подружка, а может и сестричка.

– У тебя зеркало есть?

– Есть. Дома.

– Вот приедешь, посмотри какое у тебя лицо.

– Что плохое, да?

– Нет, хорошее.

– А вы видите, вот около носа – веснушки?

– Где?

– Вот около носа, их хорошо видно.

– Ты знаешь, мой отец сибиряк, русский. Так вот у него в молодости были веснушки. Они ведь появляются только весной, а осенью исчезают, как птицы – ласточки. Они в дальние тёплые страны улетают.

Так вот, моя мама рассказывала, что любила отца и за эти веснушки – ластовочки, мама так их называла…

– У тебя, когда они появляются? Весной?

– Нет, это конопушки.

– Это ласточки и они тебе ничуть не мешают. Даже наоборот.

– Даа…

– Она взяла платок и начала тереть лицо. То ли хотела стереть сок, а может отполировать свои конопушки, что бы они сверкали ещё радостнее, таинственнее, в лучах весеннего солнца.

Свершалось великое таинство природы …

Девочка

Превращалась.

Воплотилась в девушку.

… А дома, в деревушке, где они жили, свершилось ещё одно чудо природы.

– Преображение.

Уже летала, порхала в цветущем саду бывшая…куколка, – гусеница, – бабочка.

… Она сияла перламутром крылышек, таким же таинственными, сверкающими, как конопушки – ласточки на лице этой красавицы.

Сияла, как сказочная колибри, разнося свет, сияние радости и любви всему живому на Земле.

Вижу

Его строили как дворец. Старались сделать санаторий.

Получилась усыпальница, для доживающих свой век.

Сами жильцы этого обиталища, считали, что это дом инвалидов, дом для инвалидов, – и, для превращения в инвалидов.

Сначала пытались восстанавливать здоровье бывшим военным, оставившим где-то там, далеко от своего дома и страны, самое дорогое: здоровье, молодость, веру. После горячих, очень горячих точек – безрукие, безногие, слепые. Они никому теперь не нужны. Им, здесь было трудно. Очень трудно. Все почти одинаково выброшенные из жизни. Обречённые на неизвестность и муки.

Обслуги: врачам, нянечкам, просто рабочим было трудно.

Потихонечку, незаметно, их развезли, по другим городам и подобным заведениям.

Потом этот дом – неудавшийся санаторий, долго перестраивали для спортсменов.

Фабрика здоровья не получилась. Комиссия не утвердила. Не вышло. Место гиблое.

Им, пожилым уже всё равно, где они…и не видят, что за оградой, каменным забором, гора, чуть дальше скалы, слева, горная бурная речка, огромная поляна, на которой построили этот огромный дом – дворец. Их не радовали ровные дорожки, цветники, красивый мостик через горную речку.

А жизни нет – старики и старушки болели – к этому уже все привыкли. Но, когда начали болеть все сотрудники, – задумались. А военные врачи эксперты – поняли: вот он санаторий – крематорий, медленного, верного действия, без дыма и огня. Но фабрика нездоровья уже работала.

… Там, работал художник, настенная роспись, вестибюля. Хоть как то сделать тепло пришлым, они ещё ждут и надеются…

Однажды к художнику приехали его друзья – коллеги – хотели посмотреть работу, которая уже почти была закончена, осталось, совсем немного завершить скалы и речку, сделать ярче, выразительнее.

Но как только перешли мостик, – занервничали, замахали странно руками, и чуть не развернули свои стопы, обратно.

Они знали толк в биоэнергетике, достали рамки, потёрли, зарядили ладони, и, и, признали, приговорили – диагноз…– патогенная зона. Дребезжит всё, упреждает, – здесь долго находиться нельзя.

Нехотя пошли, посмотрели внутри здания. Всё подтвердилось и повторилось – отрицательная энергия – всё буквально дымит…

Роспись, признали хорошей и быстро ушли. Поселились на даче Союза художников, недалеко от этого места, занялись своим любимым, – рисовали, писали этюды.

И, всегда, при удобном случае, как только можно было, расспрашивали у стариков, этой деревушки. Проникали в то, что и как здесь было в те далёкие, и не совсем далёкие времена.

Ясно стало через несколько дней.

Да. Место это страшное.

Там был овраг.

За зданием, скала. Там был тир.

Страшный тир…

Приводили и привозили машинами, во время войны пленных, гражданских, ставили на краю оврага, а там стена – скала, и расстреливали. Когда овраг заполнили телами, заровняли, затрамбовали танками, бульдозерами…

Наши, когда пришли, землёй засыпали, этот страшный овраг. Отметку, даже крест не поставили…

… Заросло.

Травой.

Кустарником.

Забытьём…