Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 69)
Заставляя себя не оглядываться, он постоял в тихом сквере, в заветрии. Посмотрел в небеса. Городские ласточки голубизну чертили. Голуби рукоплескали, пролетая над крышами плотно построенных зданий. Где-то за деревьями трамвай соловьём затренькал… Солнце, слегка задымленное или затуманенное, в эти минуты было больше похоже на бледнолицую луну. И точно также – слегка задымлено или затуманено – было на душе старика.
Не ради красного словца этот старик называл себя гражданином мира и земным скитальцем. Ему посчастливилось видеть едва ли не все столицы мира – можно долго и нудно перечислять все города по алфавиту. Но почему-то только здесь, в этой стране Великороссии, он ощущал себя не в гостях, а дома, и только русский язык, великий и могучий, несмотря на то, что он обескровлен в последнее время, в представлении Старика-Черновика был и остаётся единственно возможным языком богов.
И, может быть, поэтому, именно поэтому в последнее время идёт по всем фронтам большое наступление на этот самобытный язык богов. А кто, кто может наступать на язык богов? Кто может с ним воевать? Только Сатана – прямая противоположность Богу. Сатана. Антихрист. Вот почему сегодня там и тут мы видим представителей Антихриста.
Размышляя на эту тему, старик постоял в тени под деревом – напротив издательского дома господина Бесцели. Сердито хмурясь, пошёл как под конвоем – руки за спину – в сторону большого и тёмного книжного магазина, вплотную примыкающего к издательскому дому. В последнее время этот странный старик в такие магазины ходил как на работу. Причём на такую работу, за которую нужно было молоко давать за вредность. «А мне только в морду дать норовят! – огорчённо думал Бустрофедон. – Не любят правду-матку. Нигде не любят, ни в Древнем Риме, ни в Новой Зеландии, ни в Новой России…»
Неподалёку от книжного магазина старик Бустрофедон увидел газетную тумбу, на которой красовался крупный заголовок, говорящий – или даже кричащий – о том, как господин Бесцеля недавно был ограблен.
– Погоди-и-и! – Старик не удержался и, посмотрев по сторонам, по-мальчишески плюнул на фотографическую морду господина. – Погоди, милок. А то ли ещё будет. Не знаю, кто там до тебя добрался, но если я доберусь до тебя – мало не покажется. А я доберусь. Бороду даю на отсечение.
Молодо сверкающий глазами седобородый Бустрофедон, словно бы давая клятву сам себе, так сердито и так отчаянно шарахнул палкой о гранитную мостовую – искры сыпом посыпались из-под железного наконечника. И воробьи заполошно посыпались с ближайшего какого-то куста, чахоточно зацветающего на пятачке газона.
Старик ушёл за угол магазина. И тут же из-за другого угла появился человек в чёрной шляпе, следящий за Бустрофедоном. Подойдя к газетной тумбе, шляпа улыбнулась, глядя на оплёванную фотографию директора издательского дома.
«Ну, вот! А я что говорил? – обрадовалась тёмная шляпа. – Старика не надо вербовать, это наш человек, наш до мозга костей! Только я что-то понять не могу, что ему надо в этих книжных лавках? Там же одна дребедень!»
Широко развернулся издательский дом господина Бесцели – по всем городам, городишкам и даже глубинкам, где раньше народ книгу не видел в упор. Но прежде всего этот издательский дом своей паутиной опутал читателей Стольного Града – это была густо раскинутая и хорошо отлаженная сеть крупных книжных магазинов и мелких книжных лавок. В определённое время туда привозили новоиспечённую продукцию – ещё тепленькую, пахнущую типографской краской. Народ собирался, как правило, загодя – боялись пропустить что-нибудь интересное. У закрытых дверей всегда толпилось много знатоков и любителей как новой, так и старой отечественной и зарубежной литературы. Обсуждали, спорили, устраивали шумные дискуссии.
И как-то незаметно среди этой публики появился и неплохо прижился какой-то новый, хотя по возрасту уже довольно старый человек с необыкновенной фамилией Бустрофедон. Благообразный, тихий этот человек был удивительно грамотный, очень редкие древние книги читал, много знал наизусть. Только был он порою занудливый, в каждую строчку въедался, в каждую буковку печатного текста. И вот по этой причине его за глаза прозвали – Дед-Буквоед.
Хмуро слушая начитанную публику, хвалившую очередной фолиант Короля Мистимира, дед обескуражено качал головой, дремучую бороду пятернёю царапал – забородател почти до коленок.
– Это человек из города Пномпень? Чтоб не сказать Пнём Пень. Или откуда взялся этот щелкопёр?
– Из-за границы, – со знанием дела отвечал кто-нибудь. – У нас таких талантов днём с огнём не сыщешь!
– Ну, ты меня расхохотал. Скажи ещё, на парашюте сбросили, – не соглашался Бустрофедон. – А если доморощенный? Если какой-нибудь вятский, парень хватский? А? Вот обидно-то будет.
– Почему – обидно? – возражали сбоку. – Гордиться нужно. Я слышал, будто скоро Мистимира будут выдвигать на премию, на эту…
– На Шнобелевскую, – подсказал ехидный дед.
– Ну, вот ещё. Я вам серьёзно говорю.
– И я вполне сурьёзно. Бороду даю на отсечение. – Дед-Буквоед ухмылялся, полыхая странным зубом, похожим на золотое перо от Parkera. – И чего хорошего нашли в этом писаке? Срамота.
– Буквоед, а что тебе не нравится? – шумел-гудел народ. – Ты читал его последнюю вещицу? Нет? Не достал? А-а! Вот то-то и оно. Не только талантливо – гениально.
– Генитально, – уточнял Буквоед. – У него все книги наполнены гениталиями и прочими прелестями. А кроме того, у него встречается порой такой абсурд, что нужен абсурдопереводчик.
– Дед, ну, ты не прав. Раньше я работал на заводе, который теперь закрыт, – рассказывал парень пролетарской закваски. – Книжки мне и даром были не нужны. А теперь вот бегаю, пороги околачиваю. Во, как захватило! Забрало!
– Талан! – Поклонники языками восхищённо цокали. – Божий дар!
– Да какой там Божий дар? – возмущался Дед-Буквоед, размахивая палкой с железным наконечником. – Это бесовство. Вы что – ослепли?
Интеллигентный дяденька при галстуке снисходительно посмотрел на него.
– Да что вы, в самом деле, размахались, размитинговались. Вы, простите, давно уже отстали от жизни. Бесовство – это другая сторона таланта. Есть магия белая, а есть магия чёрная…
– Ты мне башку не морочь. Я уже не первые сто лет живу на свете, – неожиданно признался Буквоед. – Вот мы сейчас зайдём, я покажу. Настоящая типографская краска должна быть только с примесью дегтярного масла. Только с примесью. А у этого чёрта мы что наблюдаем? Дёготь из-под каждой строчки лезет. Такой кошмарный дёготь, которым раньше ворота в деревне мазали девкам, согрешившим до свадьбы! А каким языком выражается ваш Мистимир? Вместо того, чтоб сказать «равнодушный», он говорит – «инертный». Вместо слова «законный» – чёрт знает, какой «легитимный». А что происходит со словом «гостиница»? Какое чудесное русское слово. Гость, и отсюда – гостиница. Нет, нам подавай «отель». Это что такое? Отель – это сарай, в котором отелилась корова.
Народ похохатывал, слушая каламбуры Деда-Буквоеда – в этом деле он был мастак.
И наконец-то книжный магазин или книжная лавка открывались, заставляя грамотную публику, толпящуюся возле двери, несказанно заволноваться. Напирая друг на друга и очень остро ощущая «чувство локтя», вполне интеллигентные и вроде бы вполне культурные граждане – с неожиданной силой и яростью – начинали штурмовать двери магазина, рискуя затоптать друг дружку. Эта была та самая минута, когда каждый сам за себя – лишь бы успеть прорваться. Но минута есть минута – в книжной лавке скоро всё утихомиривалось.
Счастливчики, сладострастно, плотоядно сияющие глазами, расхватав долгожданный роман, расходились по домам, заранее восторгаясь новой книгой Мистимира. И только этот странный старикан ходил по книжной лавке и чуть не плевался, перебирая книги с обложками словно бы измазанными кровью или побывавшими в огне.
– Инженеры человеческих туш, – ворчал старик, бросая книгу на стеллаж. – Срамота. У этих писателей от Достоевского одно только название на лбу – «Идиот».
Иногда небрежно отброшенная книга падала на пол, и молодая, модно одетая продавщица, курившая возле окна, говорила громко и немного нервно:
– Осторожней, дедушка. Культурней.
Снимая старомодные очки в роговой оправе, Бустрофедон сокрушался:
– Эх, доченька, эх, внученька! Тебе ли говорить насчёт культурки? Ты вот стоишь возле форточки, куришь, как эта, неощипанная курица. И не стыдно тебе?
– Только не надо хамить, – спокойно отвечала продавщица. – А то я позову охрану. Ясно?
– Мне практически всё давно уже ясно в этом подлунном мире, – бухтел старик. – И только одно непонятно. Где бы мне найти этого чёрта Мистимира? Ты, дочка, не подскажешь?
Продавщица выбросила окурок за окно.
– Я и сама хотела бы увидеть короля.
– Король? Хэ-хэ. – Презрительно оскаливая острый зуб, похожий на перо от золотого Parkera, старик чуть не плюнул под ноги. – Короля играет свинство.
– Почему? Какое свинство? – удивилась продавщица.
– Да хотя бы вот это… – Дед-Буквоед вдруг сунул руку в книгу, будто в шкатулку, и вытащил оттуда пачку презервативов. – Видишь, доченька? Видишь, как он народ надувает? Тут должны быть шары. Первомайские. А у него какие-то бычьи пузыри.
Продавщица смущённо опустила глаза, а Дед-Буквоед, всё больше мрачнея, иногда вытаскивал из книги что-нибудь такое ароматное, такое лицеприятное – продавщицы визжали и нос воротили. А старик, непонятно чем довольный, уходил в другую книжную лавку или какой-нибудь другой книжный магазин, где было много всякого печатного «добра» как в кавычках, так и без кавычек.