Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 70)
Поначалу подслеповатые глаза Деда-Буквоеда восторженно и молодо блестели за стеклами старомодных очков, когда он прикасался к новым изданиям, пахнущим типографской краской. Но очень скоро огонь восторга пропадал. Бустрофедон снова хмурился, шурша страницами новых изданий.
– Классика – это чудесно. Прекрасное никогда не стареет. Но вот эти ляпы – куда это годится! – Он чёрным ногтем пощёлкивал по новенькому томику стихов Сергея Есенина и читал молоденьким продавщицам: – «Ах, метель такая, просто чёрт возьми! Забивает крышу белыми гвоздями…» Ну, разве так можно?
Продавщицы не понимали его.
– А что такое, дедушка?
– Как это – что? – возмущался Дед-Буквоед – Руки мало вырвать сволочам! У Серёги-то совсем другое слово. Тут не «гвоздями», нет! – уже кричал старик, размахивая сухим кулаком как молотком. – «Гвоздьми»! «Гвоздьми!» Вы слышите разницу?
Ах, метель такая, Просто чёрт возьми! Забивает крышу Белыми гвоздьми.
Молоденькие фифочки кривились.
– Ну, какими такими «гвоздьми?» Это не по-русски. Дед-Буквоед как-то неожиданно стихал, сникал.
– Ах, доченьки, ах, внученьки… – Он пристально смотрел куда-то в дальний угол. – Я примерно тоже говорил Есенину.
Продавщицы многозначительно переглядывались.
– А Пушкину вы ничего не сказали?
– Ну, как же, как же! – Буквоед оживлялся, молодо мерцая чёрными глазами, похожими на чернильные кляксы – зрачков не видно. – Ну, как я мог стерпеть, когда мы вместе тянем одну и ту же лямку. «На хо́лмах Грузии лежит ночная мгла, шумит Арагва предо мною…» Что значит «на хо́лмах»? Зачем, я говорю, ты сдвинул ударение? «На горы Грузии легла ночная мгла…» Примерно так хотя бы. Давай исправим, говорю. А это Солнце мне в ответ: да ты, дескать, прислушайся, какая прелесть в этих «хо́лмах». Ударение на «о» делает слово округлым, холмистым. Я подраскинул мозгами и согласился. Ну, а что? Если хорошо, так хорошо, тут я спорить не хотел ни с Пушкиным, ни с Гоголем.
Разнаряженные фифочки снова многозначительно переглядывались, напомаженные улыбочки прятали.
– Наше дело – продать, – говорили жеманно. – А что там напечатано, это нас не касается.
– Да разве так можно? – не унимался Дед-Буквоед и пальцем, испачканным химическими чернилами, настырно тыкал в книгу. – Вот, посмотрите. Читайте.
– Ну, ошиблись, дедушка. С кем не бывает.
– Ошиблись? – Бустрофедон смотрел на продавщиц как на врагов народа. – Раньше, милые мои, за такую опечатку вы бы схлопотали приличный срок. А может, даже БПП – без права переписки. Расстрел.
– Батюшки! – изумлялись фифочки, вылупив накрашенные зенки. – Неужели?
– Запросто, – сурово заверял Бустрофедон. – Причём тюрьма была бы вам не только за опечатку. Вот был, я помню, случай, связанный с «бригадой товарища Сталина». В газете получился такой неосторожный перенос: на одном конце строки напечатано «бри», а дальше мы читаем буквально следующее: «гада товарища Сталина».
Продавщицы хихикнули.
– Ну, надо же. Нарочно не придумаешь.
– Вам хихоньки да хаханьки, – мрачно продолжал Дед-Буквоед, – а редактору – десять лет лагерей.
Раскрашенные глаза девиц округлялись до размеров куриных яиц.
– Дикость какая!
– А вот это не дикость? – Сердито сопя, Буквоед открывал очередную новоиспечённую книгу и, делая над собою некоторое усилие, читал такие скабрезные тексты, от которых у него самого на загривке начинали шевелиться волосы.
– Ну и что? Подумаешь, – безмятежно говорили молоденькие продавщицы, игриво сияя глазами. – Ненормативная лексика. Мы это каждый день на улицах слышим.
Бледные щёки Буквоеда краснели так, что даже седая борода тоже будто краснела от корней волос и дальше. Он снимал очки и делал вид, что протирает стёкла. А на самом-то деле ему, старику, стыдно было в глаза молодёжи смотреть – в эти прохладные, стеклянно-спокойные глаза другой эпохи и другого поколения.
– А детишки, извините, у вас есть?
Девицы пожимали плечами, оголёнными до неприличия.
– Ну, а причём тут детишки?
– Хорошо, я спрошу по-другому. Вы бы хотели, чтоб ваши дети читали вот такие книги? Или всё-таки вы бы хотели, чтобы они воспитывались на русских сказках? А впрочем… Вопрос, как говорится, летаргический. – Буквоед опять мрачнел, снимая с полки очередной фолиант. – Вот это что такое? «Антология для детей». Ну, это так написано. А на самом-то деле – халтура. Это я вам заявляю со всей ответственностью. Я не первые сто лет живу на свете.
– Почему халтура? Эту антологию родители берут, читают своим детям.
– Это, милые мои, подделка под антологию. В погоне за деньгами сегодняшний издатель изощряется, как только может. Мало того, что халтуру печатают, так они ещё эту халтуру одевают в королевские одежды. Вот вам примеры. – Буквоед пощёлкивал ногтем по корешкам новых книг. – «Антология рассказа». «Антология поэмы». Твёрдая корка, белая бумага. Шик и блеск. А между тем, достаточно вспомнить, что «антология” в переводе с греческого – “собрание цветов”. А нам под нос суют чертополох с лебедой да крапивой. А почему? Не знаете?
– Ну, вы, конечно, просветите нас, – не без ехидства говорили продавщицы.
И Дед-Буквоед, не замечая подвоха или не желая замечать, с горечью рассказывал, как нынешний издатель продаёт страницы антологий: хочешь, покупай и публикуйся хоть рядом с Пушкиным, даже если ты последний метроман.
Продавщицы удивлялись незнакомому словечку.
– Дедушка, а что это такое – метроман?
– А у вас их тут полно, метроманов. – Буквоед показывал на книжные полки. – Графоман – звучит обидно, да? А метроман – вроде как ничего. А между тем, метромания – это болезнь, патологическая страсть писать стишки. Был у меня когда-то Граф Иван-метроман. Всё метроманил про Златоустку.
Время от времени заместитель директора издательского дома делал ревизию книжных лавок, книжных магазинов. Литага, этот энергичный прощелыга, – таким, по крайней мере, он казался, – внимательно отслеживал, как расходятся книги: что пользуется спросом, а что мёртвым грузом лежит. Только в последнее время он как будто не книги отслеживал – держал под наблюдением Деда-Буквоеда.
Литага почти не заметно вошёл в «Книжную лавку» и притаился, делая вид, что рассматривает картиночки в букваре. Но хозяйка «Книжной лавки» Эра Эдуардовна всё-таки увидела Литагу – окошко выходило на крыльцо. Деловая успешная леди, она уважала и даже немного побаивалась строгого Литагу. Выйдя из своего кабинета, Эра Эдуардовна дёрнула бровями и поморщилась, глядя на старика; он уже тут примелькался.
– Девочки! – Эра Эдуардовна демонстративно громко обратилась к продавцам. – Мы работать будем? Или мы будем чесать языки?
Смущённо замолкая, «девочки» стали расходиться по своим местам. А Дед-Буквоед, сердито сопя, достал промокашку и, протирая очки, покосился на директрису, на покупателей, которые уже столпились возле прилавков с канцелярскими товарами. Дед-Буквоед терпеливо стоял, дожидаясь, покуда народ рассосётся, чтобы досказать и доказать свою правду-матку. Однако же народ не только не расходился – прибывал понемногу.
Буквоед ссутулился и нехотя покинул магазин, в самый последний момент вспомнив про свою деревянную палку с металлическим наконечником, оставленную у входа. И сразу после этого из-за книжных витрин появился Литага, изображая из себя весельчака.
– Добрый день, красавицы! – Словно к чему-то принюхиваясь, он приподнял тёмную шляпу и улыбался так широко, что родинка с верхней губы отъезжала чуть ли не за ухо. – Милые! Ну как наши дела? Идут? А что за старичок тут был? Грамотей какой-то, да? Что ему надо? Классику, небось?
– Делать нечего, – стали рассказывать продавщицы, – ходит, горюет по тем временам, когда за опечатку можно было человека в тюрьму законопатить или расстрелять.
– Было такое. – Литага снова будто к чему-то принюхался. – Теперь, слава богу, живём в свободной стране.
Дробно постукивая каблучками и улыбаясь огненной помадой, к ним подошла Эра Эдуардовна, принесла с собою облако дорогих духов. Улыбка, правда, немного похожая на оскал, почти всегда и всюду сияла на лице директрисы. И не потому, что ей хотелось улыбаться, а потому, что улыбка – научили в школе менеджеров – половина успеха, как на работе, так и за пределами. Симпатизируя молодому Литаге, хозяйка, потряхивая силиконовыми грудями, начала показывать и рассказывать, что тут бойко продаётся, а что не очень. И выходило так, что книги Мистимира требовали срочной допечатки – миллионный тираж разлетался, как пыль по ветру.
Обычно Литага проявлял интерес к тому, как расходятся книги знаменитого автора, а тут – к удивлению директрисы – он даже и бровью не повёл. Озадаченно глядя на книжные полки, Литага словно что-то мучительно вспоминал.
– Скажите, Эра… – Он даже забыл её отчество, настолько глубоко задумался. – А что вам ещё говорил старикан этот, с палкой…
– Про Некрасова что-то. – Пожимая плечами, на которых колыхался шелковый шарфик, расписанный китайцами или японцами, директриса крашеными коготками осторожно закогтила новый томик Некрасова. – Я уже не помню, где тут? Что?.. А-а, кажется, вот это…
– Это наша продукция? – уточнил Литага, раскрывая ещё один томик Некрасова. – Да, это новая серия «Классики».