Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 4)
Кудесник знал назубок едва ли не всё разнотравье в окрестных горах и долах. Да и не только травы – многие секреты древней народной медицины ему знакомы. Он людей, бывало, ставил на ноги в тех исключительных случаях, когда городские врачи понуро отмахивались – дескать, безнадёжен, готовьте гроб. Но и это ещё не всё.
Однажды Кудесник, не покидая посёлка, помог найти пропавшего ребёнка. Случилось так, что мальчуган взял корзинку и ушёл «за огороды» голубику собрать; её в тот год на ветках столько поразвесилось – кусты трещали, головы склоняя. Увлекаясь лакомством, мальчонка упорол в тайгу, в такие буреломы, где и опытный таёжник заблукает. Родители, едва не обезумев, проискали несколько дней и поникли: ночи в горах становились прохладными, листодёры засвистели по тайге, игольчатый иней крошился на травы, камни выбеливал.
Родителям кто-то посоветовал обратиться к Славинскому – последняя надежда. Глядя «сквозь» фотографию потерянного чада, Кудесник две-три минуты угрюмо сопел и помалкивал, а затем неожиданно выдал такое, чему не сразу поверили:
– Пострелёнка своего найдёте в районе дороги, ведущей на вторые Камни, рядом с развалинами бывшего гулаговского лагеря, там, где на излучине ручья стоит неохватное дерево, подрубленное прошлогодней молнией. Мальчонка спит под деревом на пихтовых ветках.
Были ещё и другие кое-какие фантастические факты, красноречиво говорящие о редкостном, необыкновенном человеке.
2
В начале карьеры своей Славинский с головой ушёл в науку и наверняка стал бы великим учёным – все предпосылки имелись. Коллеги о нём говорили: «Ян Маркович – пассионарная личность, человек, одержимый идеей и почти не имеющий инстинкта самосохранения». И Славинский – забегая вперёд – неоднократно доказывал свою пассионарность, порою доказывал так, что кровь леденела у тех, кто находился рядом.
Научной карьере Славинского помешала война с фашистами. В войну он стал разведчиком и навсегда потерял своё настоящее имя, свою биографию. Он придумывал себе такие расчудесные легенды для прикрытия, перед которыми померкнут «Сказки тысячи и одной ночи» и многие другие. Добывая сверхсекретные материалы, он проворачивал сложнейшие комбинации, он вытворял какие-то немыслимые штуки – кунштюки, как говорили сами немцы. Голову этого неуловимого «страшного русского» германский вермахт оценил один к одному – сколько весит голова, столько и золота за неё обещали. Так, во всяком случае, гласит предание.
А когда закончилась война, суровые чекисты оценили голову разведчика совсем иначе. Вместо германского полпуда золота – девять грамм советского свинца. Хотели расстрелять его, теперь уже как злостного немецкого шпиона и пособника.
– Ты не Славинский! – заявили чекисты. – Ты Сатанинский! Мы раскусили тебя!
– Раскусили, так жуйте, – спокойненько ответил арестованный.
– Разжуём. Успеется. А пока вот бумага тебе, карандаш. Пиши чистосердечное признание.
– Уговорили. Давайте.
Он какое-то время корпел над листом, карандашиком чиркал. Суровые чекисты ждали, ждали – не вытерпели, забрали бумагу.
– А это что за хренотень? – спросили, рассматривая странный чертёж, посредине которого красовалось что-то вроде жирной большой восьмёрки, лежащей на боку. – Что это? Отвечай!
– Это лемниската.
– Ты по-русски говори, германский прихвостень. Что за Ленин… ската?
– Лемниската – знак бесконечности.
– Ты на что намекаешь? Ты хочешь сказать, что тебе не будет конца? А вот это видишь?
– Вижу. Это «Маузер C96». Любимое оружие товарищей чекистов.
– Молодец. Соображаешь.
– И вам не мешало бы.
На него смотрели с интересом и неприязнью. Харизма арестанта не только смущала – подавляла и на нервы действовала: хотелось как можно скорее избавиться от него. Но чекисты народ подневольный – ждали команды «оттуда». Блефовать пытались.
– Держи, – протягивали пачку папирос, – покури напоследок.
– Не курю. И вам, ребята, не советую.
Странный этот арестант, одною ногою находящийся в могиле, поражал своим спокойствием и дерзостью. Он как будто знал, что в самую последнюю минуту, когда он будет стоять у стенки и смотреть на золото заката, – пулю в лоб не закатят.
– Расстрелять под дождём! – приказало начальство, оговорившись при этом: – Подождём, короче. Подождём. Это всегда успеется. Пусть поработает на благо Родины.
Расстрел заменили пожизненной ссылкой в Сибирь.
И загремел Славинский «за всё хорошее», как сказал ему угрюмый сытомордый конвоир, – пошёл по многочисленным этапам, чудаковато притом улыбаясь.
Жизнь, даже клятая, каторжная, давала возможность порадоваться, – это может понять только тот, кто побывал на краю своей гибели, на самом её острие, обжигающем сердце.
Только в этой странной радости Славинского затаилось что-то ещё, что-то такое, что не разгадать. Под землёй на каторжных работах он чувствовал себя ничуть не хуже, чем крестьянин в чистом поле, например, или жизнерадостный мужик на стройке дома своего.
– Как это понять? – шептались арестанты.
– А чо тут понимать? Здоровый конь!
– Здоровый, да, не спорю. Только не овсом питается. Вчера я видел, как он камни жрал.
– Да ну! А зубы целые.
– В том-то и дело. Что-то здесь нечисто. Человек ли это вообще?
– А ты? Человек? Все мы тут – рабочая скотина.
– Насчёт камней не знаю, а вот у нас в деревне, – вспомнил кто-то, – жила трудовая семья Землеедовых. Фамилия такая. И дед у них был землеед, и прадед – натуральный землеед. Видно, чего-то в организме не хватало, вот они землицу-то и потребляли. А кто-то взял да сообщил куда следует. И что вы думаете? Всю семью в распыл пустили. Расстреляли как пособников буржуазии. Сказали, что вы, мол, сначала вокруг своей деревни всю землю сожрёте, потом от области откусывать возьмётесь, а там, глядишь, и СССР проглотите. Аппетит, мол, приходит во время еды.
3
После кончины Сталина, когда половина страны от горя стояла в слезах по колено, а другая прыгала от радости, – многих «врагов народа» оправдали, и они собрались покидать промозглую, проклятую сибирскую тмутаракань. И только Славинский не рыпался – не помышлял уезжать.
– От добра добра не ищут, – загадочно промолвил.
– Это как понять? – недоумевали те, кто чемоданы и котомки паковал. – Какое добро ты нашёл в этом кромешном аду?
– Есть хорошее словечко – «обсибирился», – попытался объяснить Ян Маркович. – Я тут привык, вот и всё. Привычка – вторая натура.
– Темнишь ты чего-то. Золотишко, поди, припрятал в горах? Затырил, ждёшь теперь, когда все поразъедутся?
Глазами гуляя по туманным хребтам и вершинам, Славинский задумчиво кивал головой.
– Золотишко там есть, и немало. Хозяин до поры до времени припрятал.
– Что за хозяин? Сталин? Так он ведь дуба дал.
– Сталин был в этих местах когда-то, в ссылке. Но есть хозяин истинный – Князь. Хан ханов.
– Какой еще Ханханов? Что за князь? И где он?
Славинский продолжал смотреть на горы, подёрнутые синеватой дымкой.
– В драконовой шкуре, – начал он и тут же себя окоротил: – Но дело не в этом…
Ян Маркович хотел поговорить о чём-то важном, главном, но говорить об этом бесполезно – не поверят, за сумасшедшего примут.
Умея смотреть на многие годы вперёд и предвидеть большие события, Славинский терпеливо ждал и верил: когда наступит новая эпоха и на Земле – именно в сибирской глухомани – произойдёт одно событие, которое…
«А впрочем, – обрывал он себя, – не будем вперёд забегать. Как сказал один весёлый конвоир, “не лезь поперёд батьки в петлю”».
4
Франтоватый незнакомец появился на приисках – замечали то там, то здесь.
За спиной у незнакомца недоумевали:
– Кто такой? Не из Москвы ли? Может, с проверкой приехал инкогнито? Ходит, как этот… купец…
А когда пригляделись – присвистнули:
– Ба! Да это же Славинский! Он же с нами когда-то баланду хлебал.
На свободе Ян Маркович удивительно преобразился. Седые с благородной просинью волосы буйно разрослись и раскудрявились. Он посвежел, помолодел и гордо распрямился, точно гору скинул с плеч. И так прибарахлился – что тебе граф. То есть одежда на нём небогатая, просто что-то новое, с иголочки, только всё это новьё смотрелось почему-то как самая роскошная одёжка, которая к лицу ему, к душе.
Сначала он хотел работать в школе – мог быть учителем физики, химии, географии, мог преподавать язык немецкий или французский. Но товарищи из роно – районного отдела народного образования – решительным ударом кулака по столу запретили принимать на работу ссыльных, неблагонадёжных элементов, которые ещё неизвестно чему могут научить детей.
И тогда Славинский – жить на что-то надо – опять спустился в Нижний мир, как сам он говорил. Ян Маркович взялся батрачить на разных приисках: ненадолго отметился на Эльдорадинском, а затем прижился на Олимпиадинском месторождении золота, одном из крупнейших в Советском Союзе. «Олимпиада» эта, название которой к спорту не имеет никакого отношения, находится в Северо-Енисейском районе Красноярского края у подножия Енашиминского Полкана – самой высокой вершины Енисейского кряжа.
Работник он был добросовестный, хотя никогда не стремился в стахановцы, – портрет Славинского висел у проходной на Доске почёта. Шагая мимо, он порой ухмылялся в бороду: «Раньше хотели расстрелять, а нынче гляди-ка – повесили».
Годы шли, Ян Маркович давненько зашагнул за пенсионный возраст, пора бы старику и на покой, но этот старик оказался дороже семерых молодых: энергичный, а главное – странное чутьё имел на золото.