Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 3)
«Не понял! – Затравленно озираясь, он зубами постукивал. – Это почудилось? Или…»
Потрясённо покачав головою, он дальше поехал, не забывая посматривать в зеркало заднего вида. На повороте зеркало внезапно полыхнуло позолотой – дальний огонь отразился.
«Пожар? – Причастин машинально затормозил. – Пожар или что там такое?»
А там происходило вот что: рассвирепевший ветер свалил громоотвод, и молния ударила в барак, находящийся рядом с роддомом. Крыша барака загорелась, роняя куски рубероида, шифера. Но Алексей подумал, что горит роддом, – развернул машину и погнал обратно.
«Погнал» – это только так ему казалось, а на самом-то деле машина катилась медленно, как ни старался он давить на газ. И тогда он резко тормознул и выскочил из кабины – побежал к роддому. Но побежал он опять-таки медленно, точно обутый в пудовые башмаки водолаза, – мучительно, вязко шагал, взбивая муть, похожую на ту, какая бывает на речной глубине.
И тут опять откуда-то возникла громадная башка дракона, изрыгающего зеленовато-красный огонь, рвущийся как будто из мартеновской печи.
«Ага! – догадался Причастин. – Вот почему загорелось!»
На этот раз дракон перед ним предстал во всей своей красе: красные, большие, уродливо приплюснутые головы мигали рубиновыми глазищами, головы дышали огнём и смрадом, слюна стекала синевато-чёрным варом и, вскипая, клокотала на земле.
Дракон не давал приблизиться к роддому.
– Чего ты прицепился? – заорал Причастин, нисколько не надеясь, что его услышат и поймут, – заорал только затем, чтобы свой страх перебороть. – Пошёл отсюда! Змей подколодный!
И вдруг раздался голос – заржавленный какой-то, железоподобный:
– А зачем же ты меня позвал? Ты же сказал: «чёрт возьми». Вот я и пришёл, чтобы взять.
– Чего?.. Кого?..
– А ты ещё не понял? – Дракон захохотал, раскатывая эхо по горам. – Скоро поймёшь!
Причастин побежал к машине: надо было раздавить поганое чудовище – иначе никак не прорваться к роддому.
Но бежал он всё так же мучительно, медленно, как нередко бегают во сне.
И где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что всё это, конечно, сон. Только во сне могло такое приключиться: он увидел сияющий столп над роддомом – изумительный свет, струящийся откуда-то из глубины мироздания.
Кругом ревела буря, стонали и трещали, рушились деревья. Вода в реке бежала вспять, и старые стога за огородами шевелились, волосы поднимали дыбом и растрясались так, что ни травинки не найдёшь. Жестяные, шиферные и тесовые крыши на домах трещали, гвоздями пищали, кусками слетая наземь.
И только допотопное бревенчатое здание роддома напоминало светлый ковчег – надёжный, озарённый светом Святого Духа, сквозь который силам зла не прорваться.
Дракон попытался переть напролом – сунулся к Божественному Свету и отскочил. Передовая морда дракона обожглась и дико зашипела. Чудище отпрянуло и растворилось во мраке.
2
Громкий, оглушительный сигнал под ухом заставил Причастина вздрогнуть и подскочить.
Он проснулся в тот момент, когда отяжелелой головою надавил на клаксон и выдавил противный, точно гнусавый сигнал.
– Фу-у! – Он с облегчением вздохнул и с перехрустом потянулся за рулём. – Приснится же такое, ёлки-шишки!
Встряхнув головою, откуда порскнула пыль, он пригляделся. Там и тут мерцали большие лужи, в которых поплавками дрожали угасающие звёзды. Рассветный воздух над горами на востоке розоватился.
Уазик стоял возле дома Причастиных – напротив калитки. Высоко над крышей дома проплывала фиолетовая рвань – тучевые остатки грозы.
Выйдя из машины, Причастин первым делом глянул в сторону роддома, стоявшего на берегу, на изгибе реки. Сквозь тучи там прорывался удивительный свет – ярким столбом над роддомом.
«Где тут сон, а где тут явь?» – изумился Причастин, влезая в кабину и намереваясь отогнать машину туда, откуда он без спросу умыкнул её.
Ветер стихал, бросая последние пригоршни капель на лобовое стекло, над которым…
Причастина перекоробило. Только теперь он заметил: над лобовым стеклом в кабине тихо-мирно висел игрушечный красно-кровавый дракончик.
«Вот Непутёвый! Придумал тоже! И на хрена ему сдалась эта штуковина?»
С чувством брезгливости и омерзения Алексей сорвал дракончика и выбросил на грязную дорогу. Соскочил с подножки, руки в луже сполоснул и вытер о штаны.
Вдали над рекой – где-то, наверно, в приёмном покое роддома – уютно светилось окошечко, слабо озаряя мглистый палисадник. А выше – над мокрой тесовой крышей – розовело рассветное облачко.
Закурив, Причастин успокоился, только где-то в глубине души оставалось отвратительное чувство после приснившегося кошмара. Гнусавый голос по-над ухом чудился: «Он не должен родиться!» Кажется, именно так заявила эта тварь семиголовая.
Гадливо морщась, Алексей бросил окурок и затоптал его, представляя, что топчет дымящуюся голову дракона.
– Не должен родиться? Тебя не спросили! – сквозь зубы прошептал Причастин. – Родится! Никуда не денется!
И вдруг он увидел, что под сапогом не окурок – он пытался растоптать игрушечного красно-кровавого дракончика. Только игрушечка-то не простая – живая. Дракончик под сапогом шипел, извивался, мерцая зубами. Эта мерзкая тварь неожиданно изловчилась – кусанула сапог.
У Алексея волосы на загривке зашевелились.
Он отпрянул в сторону и осмотрел сапог.
– Во тварюга! Прокусил! Ну, я сейчас тебе…
Но через несколько секунд, когда он повернулся, дракончик пропал. Только дыра в земле осталась – небольшая свежая дыра, откуда струился неприятный душок.
3
Летняя ночь коротка – небеса на восточном боку над горами отбеливало. Туманы отрывались от реки, лениво отползали к берегам, заходили в переулки, растекались по лугам. Петух загорлопанил вдалеке – ему откликнулся второй и третий, и от этого зазвонистого хора на душе повеселело, посветлело.
После пыльной бури помыться захотелось.
Причастин баню затопил. Посидел около печки, слушая, как поленья разгораются, пощёлкивая, посмотрел, как пламя бьётся в прощелье чугунной дверцы. А потом эта дверца сама собой со скрипом распахнулась – показала огнедышащую пасть, и Причастина будто облили ушатом холодной воды…
Дракон перед глазами замаячил.
«Вот привязался, паразит! И с чего это вдруг?»
Тонко запахло древесным дымком, который всегда Причастину нравился, а теперь невольно заставил поморщиться: дыхание дракона померещилось.
Алексей в избу сходил, взял полотенце и всё остальное, что необходимо для бани.
Постоял на крыльце, наблюдая, как в дальней дали над горами восходит розовощёкое новорождённое солнце.
Тихо в мире, благостно. Природа виновато присмирела после того, что ночью накуролесила.
Во дворе поблёскивали лужи, полные рваной листвы и хвоинок, гвоздочками торчавших из воды и тёмно-синей грязи кисельной густоты. Трава, прибитая ветром и ливнем, распрямляла спину около забора – дождинки или росинки, слетая с упругих стеблей, брызгали бисером. А неподалёку от крыльца сонный цветок стоял на длинной ножке, золотисто-жёлтыми ресницами пошевеливал. Цветок раскрывался, почуяв рассвет и пока ещё невнятное тепло. Это был какой-то удивительный цветок – ослепительно сиял, напоминая маленькое солнце. И Алексей подумал, что, быть может, именно в эти минуты родился его сынишка, глаза раскрыл на божий мир – наподобие вот такого цветок.
Размышляя об этом, Причастин длинную улыбку растянул – счастливую и глуповатую. А затем вдалеке, в небесах над роддомом он заприметил какую-то птицу – синий крестик на рассветном безоблачном небе.
Сделав круг над роддомом, птица приблизилась и пролетела над головой Причастина.
И тут он вздрогнул так, что чистое бельё чуть не выронил в грязную лужу.
Он увидел птицу с человеческим лицом.
«Вот ничего себе! – подумал, протирая глаза. – Или это мерещится мне после ночи бессонной?.. А кто это идёт с утра пораньше там? Кудесник, что ли? Да! Он в первую смену сегодня. Ну ладно, пускай идёт. Я с ним потом потолкую по поводу крёстного…»
Из переулка, наполненного перьями тумана, издалека похожий на привидение, вышел Славинский, в здешних местах известный как Сказочник или Кудесник.
Глава третья. Славинский
1
Оригинальный человек Ян Маркович Славинский: Колдун, Кудесник, Сказочник, кому как больше нравилось, так и называли его, кто в глаза, но большинство заглазно.
Облик Славинского окружён туманными загадками, тайнами и недомолвками. Портрет его отличался колоритными, породистыми чертами. Высокий лоб мудреца, измятый гармошкой солидных морщин; лобные доли – если кто разбирается в физиогномике – говорили об уме недюжинном, незаурядном. Крутые, бугристые надбровные дуги – признак волевой натуры. Горделиво поднятая грудь и широкие плечи не сломлены каторжной тяжестью прожитых лет. Серебристо-серая, густая борода скрывает упрямый подбородок человека, которого чертовски трудно или невозможно свернуть с дороги. Руки с виду не богатырские, но такие жилистые, цепкие: любого молодого одолеет, если кто из них захочет побороться на руках.
И ещё имелась одна деталь, довольно-таки странная: щёки Славинского, скулы, выступающие из-под «горностая» бороды, постоянно покрыты молодым, неувядающим румянцем, будто известен ему секрет молодильного яблока. Но прежде всего – глаза, говорящие о внутренней силе. Сердитый взгляд его стекло мог поцарапать, а добрый, нежный взгляд его согревал не хуже солнечного света. Мало того: глянешь в такие глаза и почувствуешь себя как под рентгеном – кажется, он тебя видит насквозь.