Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 2)
– Нет, всё путём, Танюха, всё нормально.
– Да как же нормально? Ты в рюмку стал заглядывать едва не каждый день. В чём дело? Говори.
А что он мог сказать ей?
Он толком сам не знал.
И только немного позднее многолетнее чутьё таёжника подсказало Причастину: это не медведь и вообще не зверь – за ним давно уже следит НЕЧТО НЕВООБРАЗИМОЕ. Может быть, даже нечто такое, чего никто ещё не видел отродясь.
Алексей догадался об этом, когда в разных местах и в разное время года – на весенней охоте, на летней рыбалке – стал натыкаться на таинственный след, остающийся на полянах или береговых камнях, которые казались обожжёнными. Чёрные эти горелины встречались именно там, где Причастин собирался порыбачить или поохотиться.
Случайность? Э, когда бы так!
Противно и жарко заныло под ложечкой, когда он однажды устроил проверку: нарочно всем знакомым растрезвонил, что поедет рыбачить на зимовье, а сам, что называется, сделал ход конём – крутанул моторку на стремнине и попёр совсем в другое место. И вскоре поразился до того, что волосы под кепкой вздыбарились.
Там, куда он причалил, тоже оказалась горелая, чахоточная плешь. Трава и цветы за деревьями, откуда можно следить за Причастиным, точно посыпаны дустом или другими ядохимикатами. Причём «посыпаны» совсем недавно.
С недоумением, доходящим до ужаса, он глядел на стрекозу, стрекочущую изъеденной слюдою крылышек. Пчела жалобно жужжала в пыли и умирала. Жирные стебли травы с каждой минутой становились бескровными, жухлыми, на белые нитки похожими. А живые головки цветов, только что моргающие голубыми и карими глазёнками, вяло опускаясь, жухли и скукоживались.
Да что там трава! Что цветы!
Многопудовые камни на берегу, валуны величиной с полдома – сделались траурно-чёрными, погано воняющими.
Глава вторая. Кошмар
1
Прихватило Татьяну перед началом «светопреставления», когда Причастин возвратился в дом.
Опустившись на кровать, она заметно побледнела, покрываясь бисерным потом на лбу, на щеках…
– Что ты стоишь столбом? – с болезненной улыбкой прошептала. – Иди за машиной.
– А-а! Ну да! Я мухой!
Выйдя со двора, Причастин вдруг на ровном месте дал спотыкача и замер: на правую ногу споткнулся – худая примета, если верить побаскам седой старины.
Поначалу Алексей хотел метнуться к другу своему, живущему неподалёку, но ещё ближе, в переулке по соседству, он увидел уазик – машина приткнулась к берёзе недалеко от ворот.
На этой машине работал некто Ванька Непутёвый, личность в округе печально известная. Ванька – растяпа, разиня. Рукосуй, короче говоря.
Степанида, жена Непутёвого, возле печи над корытом сутулилась, жулькала какое-то бельишко. Под глазом Степаниды – стало видно, когда повернулась, – красовался ярко цветущий синяк.
– Ванька где?
Женщина мыльную пену с ладоней отёрла передником.
– Отдыхает в предбаннике. – Она и по горлу мокрым пальцем щёлкнула. – Ты чо хотел, Ликсей?
Он отмахнулся и дальше рванул, удивляясь тому, как пасмурно стало кругом – будто вечер уже.
Снова проходя мимо уазика, Причастин заглянул в кабину и обрадовался: Непутёвый – он и есть Непутёвый: ключ оставил в замке зажигания.
«Вот молоток! Вот спасибо! – подумал Причастин, врубая мотор. – А я тебе потом пузырь поставлю…»
Поддавая газу, он подъехал к дому и круто развернулся у ворот – задние скаты едва не содрали зелёную шкуру травы на пригорке.
– Танюха! Карета подана! Пойдём!
Лицо жены к этому времени ещё бледнее сделалось, но всё-таки она держалась молодцом: почти до кровавой росинки закусила губу и пошла, едва-едва переставляя ноги.
– Тань, погоди! Может, давай на руках донесу?
– Сдурел? А уронишь?
Алексей помог ей втиснуться в кабину.
– Всё! – Он вцепился в баранку и повеселел. – Погнали наши городских!
Проехали немного, и Татьяна ойкнула, подпрыгнув на сиденье:
– Куда ты гонишь? Господи!
– В роддом. Куда же?
Она простонала:
– Я на кочках рожу!
Сбавляя скорость, он пробормотал:
– Сама же говорила – поскорей.
До роддома, слава богу, доехали нормально, а вот потом, когда он вышел из приёмного покоя…
И в небесах, и на земле творилось нечто невероятное.
Округа мрачнела, так быстро темнела, точно солнце сорвалось с привычной орбиты и стремительно скатывалось на вечернюю сторону. И подсолнухи-солнцевороты, возле роддома на краю огорода стоящие, – тоже вслед за солнцем стали поворачиваться, а потом и вовсе опустили головы. А когда потемнело до сумерек, из которых, кажется, вот-вот звёзды проклюнутся, – зловещее затишье над посёлком лопнуло.
Шиферная крыша роддома загудела надсадным реактивным гудом, словно собираясь улететь. Пыль во дворе клубками завихеривалась, клочки бумаги закружились серыми птахами. Яркими зазубринами разблестелись молнии – то слева, а то справа от роддома обжигали сумрак. Стёкла в окнах ближайших домов бельмасто моргали.
«Ты смотри, что творится! Как взбесилась погодка!»
Изумлённо охнув на крыльце роддома, Алексей отплюнулся от песка и пыли, побежал к машине. Ветер, бьющий навстречу, чуть пуговки не рвал на рубахе. А когда Причастин распахнул дверцу уазика, её порывом ветра дергануло так, что едва не выломило в железных суставах.
Он с трудом, с натугой захлопнул дверцу и какое-то время сидел, изумлённый. По крыше и по стёклам барабанили дробины каменной крошки, сыпало горстями свистящего песка.
– Хорошо, сюда ещё успели проскочить! – пробормотал он, врубая мотор.
С каждой минутой дыхание бури становилось шире и сильней. Молнии всё чаще сверкали над посёлком, отражённо ломаясь в реке, белопенно взъерошенной, будто вывернутой наизнанку. Деревья со скрипом и стоном сутулились, теряя обломанные ветки и сучья. Там и тут дощатые заборы повалились.
Старенький уазик шатался и дрожал, готовый завалиться на бок, точно его снаружи раскачивала дюжина здоровых мужиков.
Причастин включил дальний свет, который оказался куда слабее ближнего – фары едва пробивали взбаламученный воздух.
Осторожно отъезжая от роддома, он увидел серую собаку, с прискоком перебегающую через дорогу. Бежала она как-то странно, нелепо, точно с хромыми лапами. А когда подбежала поближе – Причастин ужаснулся и затормозил. «Собакой» оказался многопудовый камень, ураганным ветром сорванный откуда-то. Перескочив дорогу, каменюка примял и поломал кусты на обочине и врезался в боковину телеграфного столба – откусил от него шматок чёрно-белого мяса и дальше покатился, пропадая во мгле.
«Что творится! Ёлки-шишки! – Причастин приглядывался. – Как будто этот, как его? Последний день Помпеи…»
Дорогу, прижимающуюся к реке, запорошило тёмно-сизым дымным порохом. Лобовое стекло – точно драной овчиной накрыли. Дворники скребли, скребли по лобовухе и замерли вверху – заклинило.
Дальше двигаться пришлось едва ли не на ощупь. Ехал с выкрутасами, вилял, точно пьяный, – то и дело сослепу не туда заруливал и останавливался.
На повороте у реки он дал по тормозам и вышел – стал присматриваться, прикрывая глаза от секущего пыльного ветра.
– Чёрт возьми! Где дорога? – Он сплюнул песчинки, на зубах заскрипевшие. – Куда я попал?
Вверху загрохотало громовым раскатом – гул прокатился по земле, в ногах отдался, и в следующий миг Причастин увидел картину, какую можно видеть только в кошмарном сне.
Горы, озарённые вспышками молний, зашевелились над рекой, точно собираясь куда-то уходить. Гигантские глыбы с вершин кувырком полетели, ломая деревья. Затем синевато-багровое пламя возникло во мраке, поплыло по воздуху.
Земля неподалёку сухо затрещала и разверзлась – и перед человеком внезапно появилась какая-то громадная гадина: Причастин с перепугу не сразу разглядел огнедышащего дракона.
Попятившись, он машинально руку вскинул, будто хотел осенить себя крестным знамением.
Дракон моментально пропал, и земля тут же срослась по швам – только дымок заструился из трещин.
Алексей в кабину заскочил, протёр глаза, запорошённые песком и пылью.