Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 1)
Андрей Катаев, Николай Гайдук
Сердце камня. Легенда о СибИрии
Книга первая. Земля
Глава первая. Тревога и тайна
1
Земля на рассвете ароматно дышала туманами по тихим оподольям лугов и берегов: краснопогожее летнее утречко широко зацвело над тайгой, над горами Енисейского кряжа.
Суббота была – день святой в том смысле, что сам бог велел смотаться на рыбалку. Так думал Алексей Причастин, молодой геолог. Он ещё с вечера всё приготовил: червей, обманки, запасной бачок бензина, винты и шпонки на всякий случай – на порогах и перекатах зубастые камни винты откусывают, шпонки срезают.
Закончив сборы, он спохватился: «Блёсны! Как я мог забыть?..»
Причастин в дом вошёл на цыпочках – жену не разбудить.
Однако она не спала. Обхватив руками беременный живот, стояла возле окна – лицо было тревожным.
– Алёша, смотри, что творится!
– А что там? – Он подошёл к окну. – Ох ты ёлки-шишки! Вот ни черта себе! Только что ни облачка. Откуда принесло?
Громадная диковинная туча – в виде красновато-рыжего дракона с чёрными подпалинами – медленно, громоздко выползала из-за дальнего хребта.
– Ты бы остался, – попросила жена.
– Привет! А кто свежей рыбки хотел?
– Расхотелось. Да ещё к тому же сон какой-то тревожный…
– Танюха! – Он достал коробку с новыми блёснами. – Мало ли, что нам приснится.
– Останься, – опять попросила жена и поморщилась. – Наверно, сегодня…
– Что? Что сегодня?
– А то! – Женщина устало улыбнулась. – Что ещё делают с пузом таким? На танцы, что ли, ходят? Рожать пора.
Он выронил коробку – блёсны брызнули по полу.
– Подожди, так это… – растерянно пробормотал, – рановато же ещё, врач говорил…
– Врачи не могут определить с точностью до минуты.
– Тоже правильно. – Причастин, присев на корточки, стал собирать блестящих, по полу разбежавшихся «жуков», оснащённых такими хорошими жаграми – двухпудовый тайменюка не сорвётся.
Собрал, закрыл коробку, потоптался у порога и руку поцарапал – одну и вторую. Руки у него работящие, крупные, с тёмной окантовкой под ногтями. Пальцы вдоль и поперёк исполосованы мелкими белыми шрамами – крючками и леской поранил. Интересно то, что «боевые» шрамы эти накануне рыбалки начинали сладковато зудеть, как сейчас вот.
Скрывая сожаление, он вышел в сенцы, болотники рывками сдёрнул и нехотя с большой своей фигуры стянул шумно шуршащую шкуру дождевика, кое-где простреленного угольками костров.
– Ну и чёрт с ней, с рыбалкой! – воскликнул, вернувшись в комнату. – Раз такое дело…
– Алёша, – укорила жена, – не надо чертыхаться, я же просила.
– Извини, забыл. Бог с ней, с рыбалкой.
– Вот! – улыбнулась Татьяна. – Так ведь лучше, правда?
– Лучше, куда как лучше. – Он криво ухмыльнулся. – Знаешь, когда самая крупная рыба ловится? Когда тебя нет на рыбалке. Да ладно, Танюха, наша рыба от нас не уйдёт.
Алексей обнял жену, бережно погладил выпуклый живот, на котором рассыпалась пшенично-золотистая коса. В посёлке Тея, где жили они и работали, Татьяна занималась определением «золотого запаса» Олимпиадинского месторождения. Вот почему временами Алексей ловил себя на тёплом, приятном ощущении, будто волосы жены отливают золотыми нитями.
И вдруг на эти нити золотые упала тень – диковинная туча приближалась.
– Странно! – Причастин прищурился, глядя в окно. – Обещали жару несусветную. А что получается? Мой дед, землепашец, говорил в таких случаях: обещали бычка, а дали тычка. Ну что? Если рыбалка накрылась, пойду пароход свой поставлю в тихую гавань.
Огород у Причастиных чернозёмной горбиной к реке выходил.
Посадив моторку на цепь и на замок, он поднялся на крыльцо, постоял, с недоумением озираясь.
Белые, невинные барашки-облака, минутами назад мирно пасущиеся на горизонте, быстро превращались в таких больших баранов – готовы горы забодать и солнце столкнуть с перевала. А вслед за кучевыми белоснежными облаками над горами возник, набухая, чёрный, плотный тучевой накат, не сулящий ничего хорошего.
Небо над посёлком стало низким – хоть граблями греби, на сеновал заталкивай. Золотистое солнце в этом косматом «сене» быстро увядало, напоминая помятый цветок – слабый свет на землю сыпался сухими лепестками.
И при этом всё в округе как-то подозрительно затихло, затаилось. За огородом стоящие сосны, берёзы и кедры неожиданно перестали шуметь – как по команде. Даже вечно болтливый осинник на пригорке не трепыхал ни одним язычком. И птицы пугливо умолкли. И собаки по дворам затихарились. И перекат на реке, всегда гомонящий неподалёку от посёлка, словно бы замер – застыл на бегу, ожидая чего-то такого, чего здесь ещё не бывало.
И тревога, жгучая тревога сдавила сердце Причастина.
И тревога эта – уже не первый раз.
2
Сначала только подозрение возникало – в прошлом году или даже в году позапрошлом, теперь уже Причастин точно не припомнит. А потом уверенность окрепла: кто-то старательно взялся выслеживать.
Кто? Почему? Что случилось?
Алексей Причастин – русоголовый, непоседливый геолог, на редкость открытый и доброжелательный, почти всегда улыбчивый. С любым человеком в тайге он приветлив, не скупердяйничает – последним куском хлеба поделится. И вот пожалуйста – тревога, тайна, слежка.
Что за ерундовина? Или просто кажется?
Причастин – широкий в кости, основательно сложенный. Опытный геолог и таёжник, он уже давненько топтыжил эти горы и долины. Встречался с волками и росомахой. Однажды пришлось завалить шатуна – здоровенный оголодавший медведь по чернотропу вышел к лагерю геологов, палатки начал потрошить – искал жратву.
Человек не робкий, Причастин, тем не менее, стал на рыбалку ружьё прихватывать. «Если не будет клевать, – сам себя обманывал, – глухаря или рябчика можно добыть».
Самолюбивый и гордый, он даже сам себе не признавался: страх с недавних пор засел под сердцем.
Широкоскулое лицо Причастина – лицо сибирского таёжного бродяги, дубленное ветрами и до кирпичных оттенков прокалённое солнцем, – внезапно бледнело, когда он оказывался в такой глухомани, где слышно, как из-под земли выходит гриб, как жёлто-красная листва, слетая с веток, шуршит, шушукается.
В такие минуты ему становилось не по себе. Причастин замирал, по сторонам позыркивал. Но выходило так, что тревога пустяковая: то мелкая зверушка – бурундук или белка – глазели на него из-за кустов, то глухарь на лохматой сосне затаился, то ещё какой-нибудь таёжный обитатель.
И тогда он сам себя вышучивал: «Что-то я совсем уже – хоть дома за печкой сиди, тараканов лови!»
Прогоняя зверя или птицу, будто следящих за ним, Причастин всё равно не находил покоя. Душа продолжала тревожиться, ныть. Многолетнюю рыбацкую радость что-то отравило или кто-то отравил. Теперь смотри на поплавок – не забывай оглядываться.
«Дожился, ёлки-шишки! – угрюмо размышлял он. – Может, пора бросать рыбалку и охоту? В пахари пойду. А что? И дед мой пахал, и отец. Помню, как мы с ним весною на тракторе борозду чернозёмную протащили по полю, и тут же налетели грачи и галки, червей давай выуживать, а черви там жирные – для рыбалки-то милое дело… Тьфу ты! Опять я про эту рыбалку. Вот уж действительно: охота пуще неволи».
С надёжной подругой своей черноокой – двустволкой он уже не расставался: в любую минуту могла оглушительно грянуть жаканами, самодельно вылитыми, – свинцовая примочка для медведя.
Осторожно обходя по кругу в том месте, где рыбачил, Алексей не находил ничего подозрительного. Хотя…
«Чёрт знает что! – Он шевелил ноздрями, ухватывая гадостный душок в таёжном, почти стерильном воздухе. – Может, медведь где-то рядом затырил добычу? Любит тухлятину. Ладно, не будем гадать на ромашках».
Он принимался рыбачить – душа раскрывалась навстречу желанному, страстному, древнему промыслу. Но тревога, ослабевая, всё же до конца не рассупонивалась. Комары его поедом ели, бывало, кровью набухали, становясь похожими на зреющую клюкву, – Алексей не замечал. Брал папиросу в зубы – забывал прикуривать.
Ресницы подрагивали от напряжения, когда он караулил поплавок и неосознанно шнырял глазами по сторонам. А когда насаживал наживку на крючок и продолжал озираться – острозубая жагра, собака, прокусывала палец едва не до кости.
Рыча и отплёвываясь матюгами, перемешанными с кровью, из раны высосанной, Причастин доставал НЗ – фляжку со спиртом брал всегда, но голову ей скручивал в обстановке только исключительной: если промок под зверским ливнем или хряпнулся в ледоставную реку.
«Что-то не то!.. Не то!.. – мараковал он, обжигаясь глотком чистейшего спирта, похожего на клокочущий кипяток. – Неужели действительно падалью пахнет? Странно только, что этот медведь падаль свою зарывает именно там, где я собираюсь рыбачить».
Время шло – тревога нарастала. Причём нарастала с такой удивительной закономерностью, которую Причастин не замечал: тревога становилась тем сильнее, чем ближе день рождения ребёнка…
Жена, заметив перемену в настроении и поведении мужа, спросила однажды:
– Алёша, ты чем-то расстроен?