Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 29)

– Дедушка! Так ты же говоришь – он мало прожил, отравили. Как же вы встречаетесь?

– Хорошо встречаемся. Беседуем подолгу. Ты, Радомирка, всё никак не расчухаешь, понять не можешь: кроме тела есть ещё и дух. Кто духом упал, тот пропал. А кто духом стоек – десятка воинов стоит. Уразумел? Дух невозможно убить, отравить или сжечь. Дух бессмертен. Особенно у сильных духом, прошу прощения за каламбур. А я стараюсь общаться только с сильными духом. И скоро, даст бог, я познакомлю тебя с такими моими друзьями, среди которых множество прославленных имён. Так что, Радомирка, ты не удивляйся и не думай, что старик выжил из ума, когда я скажу тебе, к примеру, о встрече с Пушкиным, Достоевским, Эйнштейном, Платоном, Сократом или с каким-нибудь другим мыслителем эпохи Возрождения, эпохи Просвещения. Редко, правда, очень редко, но такие встречи происходят. Или они ко мне на гору заворачивают, проходя по небесным дорогам, или я бываю у них в гостях.

2

Всё выше и выше поднимались они. Река сужалась, мельче становилась, но не слабела, беспокойно продолжала бурдомашиться, клокочущими клочьями вскипая в гранитных котлах, где варилась ушибленная рыба, не сумевшая выпрыгнуть из котла. Встречалось угрюмое улово – тугими узлами завязанный водоворот, похожий на мельничный жёрнов, способный в муку перемолоть и дерево, и лодку. И человек, уловленный в это коварное улово, едва ли сможет выбраться, если только не сильный такой, как папка, например.

– А где он? – спохватился Радомирка, зыркая по сторонам. – Где папка?

– Ты насчёт папки не волнуйся. Он скоро привезёт тебя в больницу.

«Да как он меня привезёт, если я тут?! – едва не вскричал Радомирка, но промолчал, озарённый сумасбродной догадкой: – А может, я вовсе не тут? Может, и нет никакого Полкана, за пазухой которого можно греться, как на русской печке? И речки этой нету, и хрустальной вот этой ладьи. Разве могут быть такие чудеса?»

– Могут быть, а могут и не быть, – остановившись, ответил могучий старец. – Как сказал мой друг Эйнштейн: «Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса». Соображаешь, парень? Так что выбирай, что тебе больше подходит.

Звонко ударив копытом, Полкан отправился дальше, вверх по течению Уволги.

Вода в реке, перегорая белой злостью и необузданной, неукротимой силой, переплёскивалась через гранитные края котлов, выворачивалась из водоворотов и удивительным образом высветлялась: каждая струя в себе таила золотисто-солнечную нить, которая поминутно рвалась и тут же снова связывалась ярким узелком.

Какое-то время они двигались молча.

Старая избушка охотника промелькнула внизу и что-то похожее на кладбищенский крест, поросший зеленоватыми мхами.

«А может, я умер? – затосковал Радомирка. – С крыши зимовья упал, вот и капец!»

– Ты живой, успокойся, – утешил старец. – Тебе ещё долгонько жить и многие хорошие дела вершить. Так что не надо унывать. Уныние – один из семи смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия нам говорит.

– Один из семи? А ещё?

– Много чего в душе человека намешано: гордыня, алчность, похоть, гнев, чревоугодие, зависть.

– А тревога? Тревога – это грех?

– Я так не думаю. А почему ты спросил?

– Тревожно мне. Как это так: я же с папкой в лодке был, а где теперь?

– Доставай мочало, начнём опять сначала. Ну как ты не поймёшь? Ты, Радомирка, живой, только получилось раздвоение. Тело твоё сейчас находится в лодке – папка тебя в больницу везёт. А душа твоя теперь со мной. Уразумел?

– Да как-то не очень, я это… запутался…

– Ничего, распутаем, не переживай. Лучше смотри, какая красота.

Гранитные клещи стискивали речку всё крепче, всё туже. «В тесноте, да не в обиде» – эта присказка тут не подходит. Утеснённые камни друг на дружку не только обижались – камни кусались, боками и лбами сшибались, камни по-змеиному шипели, а некоторые из них уползать пытались по-змеиному. Напористое течение возрастало, в чистой воде хорошо просматривались мускулы реки, её сухожилия, натянутые до звона, хотя в данном случае надо сказать – мокрожилия.

– Дальше будь осторожен, – предупредил Полкан. – Держись как следует, а то слетишь. Тут у нас кое-где глухотемень – солнце красное в гости почти не заглядывает.

Ещё проехали чуток, и солнце взаправду стало пропадать за плотным древостоем. Запахло грибами, смолой и такими какими-то травами, которые в долинах не растут.

Дремучая тайга, испокон веков не знающая ни топора, ни пилы, на приземистых лапах подступила к самым берегам – замшелые лиственницы, забородатевший тёмный пихтач, высоченные ели. Однако же и этот крепкий древостой кое-где подпилили и подрубили многолетние ручьи, после дождей сбегающие с покатого плеча Полкан-горы. Неуёмная половодица, каждую весну в разгул, в разбой входящая, подмывала берега и подтачивала – корни белыми когтями за скудную почву цеплялись, узловатыми верёвками нависали над обрывом. Особо здоровенные кондовые деревья, не выдерживая собственной тяжести, рушились в воду, год за годом создавая чудовищные завалы – чёрные выворотни и обломки стволов торчали безобразными чертячьими рогами и копытьями. Вода в завалах бунтовала, будто связанная по рукам и ногам, а кое-где покорно замирала, покрываясь желтовато-грязной пеной. До костлявой белизны течением обглоданные сучья и ветки, те, что в воде, в каменных капканах валунов, – лихорадочно тряслись, неприятно и угрозливо поскрипывали.

«В таких местах, – подумал Радомирка, – лодку надо волоком по земле волокчи».

– Волочь, – поправил старец, – так будет правильно.

Мальчик уже не удивлялся тому, что Полкан мысли умеет читать.

– В таких местах, наверно, всякие страшилища живут? Да, Уволга?

– Тут страшилищ много. Вот, смотри, – старец широко взмахнул рукой, и рыжевато-огненная белка-летяга внезапно выскочила из рукава, расшитого старинными узорами.

Расправляя перепончатые лапы-крылья, проворная летяга плавно заскользила над речкой – рыжим пламенем промелькнула между высокими деревьями и приземлилась где-то за кустами дикой смородины.

– Ух ты! – Мальчик от восторга хлопнул в ладоши. – А что там есть ещё? В рукаве твоём…

– Заметил? Это хорошо! – похвалил Могучий Уволга и скаламбурил: – Замечательные люди – те, которые всё замечают.

– А нас по-другому учили.

– Не удивительно. Нас всех учили понемногу – чему-нибудь да как-нибудь. Кто это сказал?

– Пушкин! – брякнул мальчик наугад.

– Грамотный, язви тебя. – Копыта, плывшие по воздуху, неожиданно звонко зацокали, касаясь камней. – Приехали. Слезай. Сейчас я покажу тебе кое-что. – Полкан помог ему спуститься наземь, и тут Радомирка впервые заметил его улыбку – ослепительный месяц промелькнул и спрятался в дебрях бороды. – Ты увидишь сейчас то, что ни разу не видел. Я тебе хвост даю на отсечение.

И Радомирка чуть со смеху не покатился, глядя, как Полкан взмахнул хвостом – большой метлою огненного цвета.

– Что? Смешинка в рот попала? Проглоти. Ступай за мной. – Лицо Полкана стало серьёзным и торжественным. – Здесь у меня, можно сказать, восьмое чудо света.

3

Это был исток сибирской Уволги, маленькой тёзки или сестрёнки великой русской Волги. Исток «сестрёнки» находился в ладонях тёмно-бурой скалы, расколотой много веков назад – молния шарахнула.

Под скалою, будто в круглой, аккуратно вырезанной чаше, пульсировало светлое сердечко родника. По гранитному жёлобу серебристо стекал и голосочком жавороночьим журчал ручеёк, будто бы проштопанный светящейся ниткой молнии.

Разрастаясь, расширяясь, ручей смелел и всё бойчее голос подавал – звенел и сам себе перепозванивал живыми колокольцами, шевелил разнотравье и разноцветье, которое пока что для него представлялось дремучим лесом, сквозь который нужно пробираться, обдирая бока и ударяясь лбом о каменные кручи. Но это лишь на первом десятке метров. Младенчески-беспомощный ручей довольно-таки быстро повзрослел и побежал вприскочку, легко и весело одолевая или обегая встречные преграды. И вот ручей окреп и возмужал и, раздвигая берега, зашевелил широкими плечами…

– Это чудо света, – рассказывал Полкан, – этот удивительный исток придуман самим Творцом, никак не иначе.

– А что здесь удивительного?

– Сейчас покажу. Вот эта сибирская Уволга, маленькая тёзка или сестра великой русской Волги, во многих местах повторяет все её изгибы. Тут горы Жигули можно увидеть, если присмотреться. Тут стоят по берегам старинные волжские города, золотые колокольни, храмы, пристани. Тут бурлаки такие, как на картине Репина. Тут гуляет Стенька Разин и его разбитная ватага. Тут много чего. Но всё это, конечно, маленькое, миниатюрное. Потому как это – всего лишь Уволга, родня великой Волги. Так что все эти картинки можно увидеть только здесь, на коротком участке. Ну а дальше Уволга с горы сбегает так, как может, или так, как ей хочется по своему характеру – далеко убегает отсюда, в дебрях сибирских, в горах ищет дорогу свою.

Будто зачарованный, ходил Радомирка между горами Жигулями. Приседая на корточки, он во все глаза смотрел на бурлаков, на струги Стеньки Разина, выплывающие из-за острова на стрежень. Смотрел на старинное золото многочисленных колоколен, похожих на цветки жарки. При малейшем дуновении ветра колокола на этих колоколенках начинали трезвонить.