Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 28)

Потусторонний мир уже открыл ворота перед ним – оставались только самые последние и самые мучительные секунды земного бытия.

И тогда над рекою внезапно повеяло каким-то ароматным, мятным, необычайно свежим ветром – точно кто-то или что-то неосязаемое слетело с ближайших вершин.

Незримый Дух горы – Могучий Уволга – промчался по реке и остановился, склонился над моторкой, погладил мальчика по русой голове и тихонько что-то шепнул на ухо.

Закрывая глаза, Радомирка чуть заметно приулыбнулся – хорошо ему стало.

А дальше началось такое диво дивное, в которое мало кто поверит, но факт есть факт – произошло потрясающее раздвоение.

Тело мальчика осталось лежать на влажном днище моторной лодки, спешащей в поселковую больницу, а душа его прозрачным лёгким облачком полетела в поднебесные дали. Душа его отправилась в такое путешествие, которое не сравнится ни с каким волшебным сном и ни с какою самой-самой причудливой сказкой.

Глава третья. Раздвоение

1

Русская печь – всё равно что памятник себе самой: стоит, сияет лунной белизной, красуется посредине избы. Русская печь – это диво и чудо, не только тело, но и душу греющее теплом золотым, незакатным теплом, способным ласкать-согревать и через годы, и через расстояния.

К чему этот лиризм? Да к тому, что Радомирка был уверен, что находится дома, лежит на тёплой печке, сладко дремлет, слушает вполуха, как поленья потрескивают.

А когда он выглянул из-за «шторки» этой самой «печки» – у него голова закружилась и в глазах помутилось. Во-первых, печка двигалась, шатаясь, будто пьяная. А во-вторых, печка находилась на такой высоте, что просто ужас.

И тут он слышит голос:

– Никакого ужаса и никакой тут печки. Ты у меня за пазухой пригрелся.

Радомирка огляделся: да, и в самом деле он находится за тёплой пазухой, под рубахой какого-то громадного бородатого старца.

Странно только то, что серебряный куст большой бороды представлялся прозрачными, словно дым или тонкий туман, который ветром в сторону относит, но всё никак не может отнести.

Поначалу Радомирке показалось, будто седой бородач находится на носу какой-то необычной ладьи, проворно и уверенно плывущей по реке. И ладья эта тоже прозрачная – может быть, хрустальная – сквозь неё виднеются донные камешки, рыба, снующая мимо.

«Чудеса! – Мальчик выглянул из-за пазухи старца, головой повертел. – Где это я?»

– Все чудеса впереди, Радомирка.

«Ого! – изумился мальчик. – Дедушка мысли читает? А откуда он знает меня?»

– Мы знакомы с тобою давненько и даже встречались.

– Да? Это где же?

– Там, – старец показал рукой на небо. – В других мирах.

– А что там за миры?

– Скоро увидишь, узнаешь.

Мальчик что-то ещё собирался спросить, но промолчал, зачарованный тем, как плывёт прозрачная ладья.

Размеренно раскачиваясь, как просторная люлька, ладья беззвучно и легко скользила вверх по речке Уволге. То там, то здесь сверкало на порогах грозное громадьё валунов, на которых сидели зимородки, похожие на цветы. А на бурных перекатах весело шумела и молоком вскипающим поминутно вспенивалась разноцветная каменная мелюзга, мешающая быстрому течению.

Хрустальная ладья, проворно двигаясь по такому коварному руслу, где-нибудь за что-нибудь могла вот-вот зацепиться, разбиться. Но не разбивалась, только дробный перезвон порою доносился снизу, будто ладья за камни задевала днищем.

«Как ловко дедушка рулит! – ахнул Радомирка и тут же содрогнулся, приглядевшись. – А это что? Копыта? Кто там скачет?»

– Копыта! – подхватил Могучий Уволга. – А ты думал, я на колёсах? Так я же не колёсный пароход.

Испуг прошёл, и мальчик улыбнулся.

– Так что же получается? Я на спине коняги?

– Обижаешь! – Старец повернулся и подмигнул небесно-синим глазом. – Я не конь. Я – Полкан.

– А какая разница?

– Большая. Все кони в колхозе, а я – в небесах.

– Ты – Полкан? А я думал, что это гора, которая до неба достаёт.

– Гора – это само собой. Но кроме этого ещё Дух горы имеется.

– Какой такой дух?

– Ну, как тебе сказать? «Тут русский дух, тут Русью пахнет…» Тебе это понятно? Нет? – Полкан помолчал, сосредоточенно глядя под копыта, потом пошутил: – За рулём говорить не положено, можно состряпать аварию. Вот приедем – расскажу. А теперь держись.

Копыта Полкана перестали касаться воды – он полетел над речными излуками, над белопенными шапками, нахлобученными на каменные головы порогов и перекатов. С каждой секундой Полкан поднимался всё выше по извилистому руслу, где вода бесилась, бунтовала, зажатая камнями и деревьями, вода чуть не вскипала, прорываясь дальше, вниз. Хлопья серой пены сливками взбивались в каменных кадушках. Заострённые, мелкозубо торчащие камни там и тут шипели звериной пастью, которая жевала старые и новые сорванные листья, хвою и полусонную, ушибленную рыбу, не сумевшую преодолеть коварный водоворот.

– Ничего себе! – замирая сердцем, восхитился мальчик. – Здесь никакая лодка не пройдёт. Или шпонку срежет, или днище на острых камнях раздерёт.

– Что верно, то верно. Никогда я тут не видел ни одной лодчонки. И это хорошо.

– Почему? Рыбы жалко, что ли?

– При чём тут рыба? Рыбы тут немерено, пудами можно брать. Но люди-то жадные, вот в чём беда. Пускай не все, но многие. Хватают ртом и ж… и жабрами. Жадность последнего ума лишает – сказано давно и неспроста. Людям только дай сюда дорогу – всё затопчут, засвинячат, мусором и хламом забросают. Или хуже того – подошву мою могут спалить.

– Какую подошву? У тебя же копыта.

– Так-то оно так, но у горы – у любой горы, чтобы ты знал, имеется подошва.

Берега сужались – зажимали реку в гранитные тиски. Красные и жёлтые, зелёные и синие цветы, какие не встретишь в нижнем течении Уволги, будто сами собой выбегали на тонких ножках: стояли, красовались над обрывом, кивая головками старцу, как давнему и доброму знакомому.

– Красивые цветы! – отметил мальчик.

Полкан остановился.

– Цветы шикарные. Только почти все они давно уже кто в Красной книге, кто в Чёрной книге.

– Я знаю про книги такие. Мне один цветок в посёлке про них рассказал. Там картинки, да?

– Картинки. Самые печальные картинки. В Красной книге то, что исчезает, а в Чёрной книге то, что исчезло и никогда не повторится на Земле.

Радомирка, о чём-то задумавшись, морщины гармошкой на лбу собрал.

– А в этих книгах только цветы?

– Там цветы и травы, звери, птицы. Флора и фауна, говоря научным языком.

– А люди там есть?

– Люди? Интересная мыслишка. Ты наверняка попал бы в такую книгу. И скорее всего, в книгу Чёрную.

– Значит, нет таких, как я?

– Ну, ежели ты есть, так, значит, есть, – заковыристо ответил старец. – Как сказал мой друг Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую!»

– Кто сказал? ДК? Дом культуры? Тот, который в посёлке?

– Какой такой ДК? Чудак! Я тебе толкую про Декарта. В шестнадцатом веке был во Франции такой философ, математик и механик, физиолог, и создатель аналитической геометрии, и создатель современной алгебраической символики, и чего-то там ещё, теперь не вспомню.

У мальчишки закружилась голова от всех этих премудрых перечислений.

– Алгебра? – Он поморщился. – Математика? Бр-р! Не люблю я всё это.

– Я тоже не любил. Точнее, недолюбливал. Но Декарт открыл мне глаза. Математика, сказал он мне и доказал, – это мощный и универсальный метод познания природы, образец для других наук. Большая голова была у человека. Не в смысле размера для шляпы или фуражки. Мозгов имелось много. Интересовался всем на свете. Только вот мало прожил. Говорят, что его отравили за вольнодумство.

– Жалко, – совершенно искренне пожалковал парнишка.

– Ничего! – Полкан помолчал, посмотрел в какую-то дальнюю даль. – Мы до сих пор с ним встречаемся. Редко, правда. Я иногда прилетаю к нему во Францию, в чудесные горы по имени Альпы, на вершину Монблана. А иногда он прилетает сюда – на вершину горы Полкан.