Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 27)
– Вот сейчас будет самый чудесный момент! – голосом сказочника оповещает Могучий Уволга. – Мало тех, кто это видит, но ещё меньше тех, кто это любит и ценит.
– А что? Что такое? – Ворон вглядывался вдаль. – Никакого момента не вижу.
– Тихо, дружок. Не спугни. Вот оно, вот оно, солнце.
Ещё никем не зримое, Солнце распушило первый свет над горами. Пушинки-золотинки солнечного света закружились над вершинами тайги, над скалами, где встрепенулись на гнёздах птицы – гордые орлы. С каждой минутой пушинки света пухнут, заостряясь, – так рождается первый луч. А вот ещё мгновенье, и пожалуйста – Солнце вышло, величаво надевая червонно-красную свою царскую корону.
Солнце пока ещё не яркое, не ослепительное – можно спокойно и тщательно рассмотреть, что и делает Могучий Уволга. И в глазах его при этом радость начинает убывать, как ни странно. И горестный шёпот по-над горой разносится:
– Пришла беда – отворяй ворота.
– А что? В чём дело, Уволга?
– А ты посмотри хорошенько.
– Смотрю – ну и что?
– Пятна! Пятна на Солнце, вот что печалит меня!
– Эка невидаль. То, что пятна есть на Солнце, – это знают и школьники, среди которых могут быть такие грамотные, которые скажут тебе, что количество пятен на Солнце является одним из главных показателей… ну, как её? Память отшибло. А-а! Вот как: главный показатель солнечной магнитной активности.
– Так-то оно так, – согласился Могучий Уволга, ничуть не удивляясь научным познаниям Ворона. – Но кто же, кто из грамотеев школьных, или институтских, или профессорских может сказать, почему этих пятен с каждым годом становится всё больше, больше, больше? Какой тут главный показатель? А? Молчишь?
– Дак я же не профессор.
– И я не профессор, но всё же с годами начал догадываться, в чём дело.
– И в чём же, позвольте узнать?
– Это связано с тёмными делами и делишками, какие происходят в небесах и на Земле.
Глазёнки Ворона засуетились, не находя себе места.
– Батенька! Вы это лишку хватанули. Как это так может быть, чтобы тёмные дела на Земле становились тёмными пятнами на Солнце?
– Всё в этом мире взаимосвязано, друг мой ситный. Есть одна теория… Теория Гумилёва… Пассионарная теория этногенеза…
– Вот за что я люблю вас, батенька! – Ворон хрипловато хохотнул. – За простоту изложения мысли! «Вот стихи, а всё понятно, всё на русском языке». Или как там говорил ваш друг Василий Тёркин?
– Погоди, не тёрничай, то есть не ёрничай. – Настроение Уволги портилось. – Вот там, если не ошибаюсь, новое какое-то чёрное пятно наползает на Солнце.
– Где? Да всё нормально. Если был бы тут телециклоп, вы бы тогда, батенька, увидели…
– Я тебе не батенька! Сколько можно? Хватит! – рассердился Могучий Уволга. – Что за хамство? Твоё амикошонство начинает надоедать!
Вороватые глазёнки Ворона на несколько мгновений остекленело замерли. В мозгу его, мозгу неглупом, моментально прокрутился человеческий словарь великорусского живого языка, и вскоре он понял: «амикошонство» – это совсем не матерное слово, как ему подумалось вначале, – это просто-напросто бесцеремонное, фамильярное обращение.
– Ах вот вы о чём! Ну, тогда я, товарищ профессор, прошу проще…
– Не мешай! – сурово одёрнул Уволга. – Отойди!
Он и сам ещё не понял, что случилось, но тревога уже побежала впереди его дум и догадок. И сердце в нём ударило – будто в набатный колокол. А это сердце трудно обмануть – большое сердце, чуткое, вместившее в себя мудрость многих тысячелетий.
Дух горы нахмурился – брови белых облаков и серых туч сошлись на переносице – на вершине каменной гряды. Из-под руки угрюмо всматриваясь вдаль, Дух горы вздохнул, да так вздохнул – осины далеко внизу затрепетали, с кедров и сосен посыпались старые шишки, а белка-летяга, в ту минуту летящая, перекувыркнулась в воздухе, да так, что едва не разбилась о дерево, стоящее поблизости.
А вздохнул он так по той причине, что заметил нечто неладное и несуразное – никогда не бывалое.
Глава вторая. Дыхание дракона
1
Река впервые в жизни испугалась так, что морозом дерануло по стремнине и дыбом встали волосы тумана в изголовье. Река от страха неожиданно остановилась, взволнованными руками хватаясь за берега. Река затормозилась, будто заблудилась в родной тайге, в горбинах и распадках голубоватых гор, знакомых с детства. Река на несколько мгновений растерялась, не зная и не понимая, что происходит. Река потопталась на донных каменьях, на затонувших дремучих корягах. Светлое сознание реки, вода её светлая, чуткая – подсказали ей, что путь вперёд закрыт. И что же делать? А делать нечего, кроме того, что надо разворачиваться…
Рыбак, в эти минуты с удочкой оказавшийся где-нибудь на дальнем берегу, обалдевал от увиденного. Рыбаку, наверное, казалось, что он просто-напросто сбрендил после вчерашнего возлияния. А иначе как это можно объяснить?
Мутнея и вспухая бунтующими волнами, река пошла назад, пошла с большой натугой, с неохотой – надо в горы подниматься. И чем дальше река уходила вверх по извечному руслу, тем сильней обнажалась кисельная грязь берегов. Золотисто-песчаные длинные косы расплетались, превращаясь в скомканные лохмы и колтуны. Оподолье прибрежных лугов переполошилось живностью, давно и привычно там обитающей: над лугами заполошно закружили и загоготали гуси, закричали селезни, утки, кулики.
Гранитными клыками там и тут оскалились пороги, в зубах у которых завязла древесная мелочь – плохо пережёванные ветки, сучья. Заблестело каменное крошево перекатов, крошить которые добросовестной реке пришлось не одно столетье.
Рыба, та, что помудрей, сразу неладное что-то почуяла: работая «локтями», давя друг друга, косяки стремительно погнались за водой, раззявленными жабрами жадно хватая обжигающий воздух. Но оказалось много и такого рыбьего народу, кто замечтался, или зазевался, или задремал, набивши брюхо, и поплатился за это – в грязных ямах шлёпали хвостами таймени, хариусы, премудрый пескарь бултыхался, и кто-то там ещё серебряными слитками ворочался в чёрно-зелёных водорослях, пыжился добраться до глотка воды…
2
«В чём дело? Что случилось?» – недоумевал Могучий Уволга, глядя на расхристанную реку, пошедшую вспять.
Долго гадать не пришлось.
Седобородый могучий старец прищурил свой огромный глаз-алмаз и вскоре заприметил моторку: она поначалу буксовала в воде, еле-еле плюхалась, будто в смоле, а затем стала потихоньку пятиться, подниматься вверх по течению, когда река внезапно пошла обратно, вопреки законам физики и логики.
«Эге! – Могучий Уволга поморщился. – Сейчас другой закон тут начинает господствовать!»
Откуда-то издалека, со стороны косматого крутогорья, где торчал кремнёвый Зуб Дракона, потянуло смрадным духом. Спервоначала слабый, еле ощутимый этот дух растрясался на ветру, паршивенькой куделью в небе раскуделивался. А через минуту-другую нечистый дух окреп и охватил огромное пространство. Трава, цветы и нежная хвоя на лиственницах первыми почувствовали это – трава поникла, цветы скукожились. Зелёные хвоинки побледнели, будто изморозью охваченные, сыпом посыпались…
А это могло означать только одно: дракон, под землёю обычно сидящий, теперь зачем-то выбрался наверх и устремился к моторке.
Зачем? Знамо дело зачем: что-то нехорошее придумала одна его башка, а может, сразу все скумекали сотворить какую-нибудь пакость.
Проявляя изумительную прыть – море перескочит, пяток не замочит, – седобородый могучий старец по воздуху стремительно спустился вниз по течению сибирской реки до старого зимовья, которое многие годы стоит на стрелке, где впадает Уволга в Тею.
Незримый старец тот промчался над порогами, над перекатами шурхнул – только ветер возмущённо зароптал, зашатал деревья, переполошил прибрежных птиц и наморщил воду в тихих омутах.
Заметив лодку, Уволга остановился в воздухе неподалёку. Присмотрелся и чуть не охнул: какая-то жуткая тёмная сила пыталась уничтожить светлую душу мальчика. Но душа оказалась крепка – не по зубам этим жестоким сатанинским сущностям. И всё-таки душа ослабла под натиском тёмных сил, ослабла так, что надо выручать.
Уволга сделал несколько кругов над лодкой – каждый круг был обережным, охранительным, – и длинные чёрные лапы, тянувшиеся откуда-то из Нижнего мира, отцепились от лодки.
Течение реки мало-помалу нормализовалось, и Полкан незримою рукой подтолкнул забуксовавшую моторку.
3
Дыхание дракона так затуманило голову Причастина, как это бывает, когда угарным духом поднадышишься. Он сутуло сидел на корме, бессильно опустив от перенапряжения дрожащие ладони. Он пустоглазо, тупо глядел на бурлящую реку, возвращающуюся в берега, с которых скатывалась рыба, звонко хлопая хвостами по воде. И только потом, когда лодку снова закачало на волне, пришло осознание: река в порядке.
Он бросился к мотору.
Старенькая «Москва» на удивление послушно тряхнула стариной, взревела радостно, как никогда. И Причастин заторопился в посёлок, надеясь на то, что все злоключения на реке остались позади и теперь он быстро одолеет все мели и шиверы, благо фарватер всей реки он знал как свои пять пальцев.
Время от времени он с тревогой посматривал на сына.
Радомирка побледнел и затих, убаюканный размеренным качанием лодки и негромкой колыбельной песней речной воды, поющей где-то под боком. Стекленеющий, туманно мутнеющий взгляд его упёрся в небеса, а дыхание стало прерывистым.