Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 25)

Клады не клады, а всё-таки на чердаке нашлось немало интересного. Старые гильзы, коробка с дробью и пыжами, поломанный приклад ружья; какие-то шкурки зверей, затвердевшие, как фанера, поточенная мышами; заржавленный зубастый капкан без пружины; алюминиевые трубки для лыжных палок; и много, много всякого другого, никому не нужного «добра». И всё это мальчишкам в диковинку, будто действительно клад раскопали. И только Радомирка в стороне стоял, не принимал участия в кладоискательстве. Ему хотелось поскорее рассмотреть находку, лежащую за пазухой.

И вот наконец-то мальчишкам надоело баламутить пыль на чердаке – чихали, кашляли и слёзы вытирали.

– На фига нам это удовольствие! – отмахнулся рыжеголовый атаман. – Пошли отсюда. Рванём на речку. У меня идея, пацаны. Будем золото искать. Я слышал, как вчера Славинский рассказывал про этих, про купцов, ну, как их?

– Рязановы, – подсказал Радомирка.

– Вот-вот. Они ведь золотишко лодками возили по реке и утопили там чёртову уйму. Я лодку у бати возьму, поплывём и найдём.

Антоха Добрынин, рассматривая волчий капкан, как бы между прочим обронил:

– Трепло ты, Рыжик. Как ты найдёшь? Ледоходы всё то золото с собой давно уволокли.

Эрик повернулся. Кулаками подпёр бока.

– А кто это вякнул сейчас?

– Я не вякал. Я сказал, что ты трепло. Ты хоть знаешь, с какого боку подходить к мотору, чтобы он не лягался?

– А если я тебя сейчас лягну?

– Лучше стой, где стоишь! – предупредил Антошка, приподнимая волчий капкан. – Если драться вздумаешь, тебе же будет хуже.

Антошка, говорят, уже смотрел и волку в глаза, и медведю, так что глазки Рыжика – узкие, горящие от злобы – нисколько не напугали.

– Это что такое? Бунт на корабле? – окрысился Эрик, хотя и струхнул, глядя на ржавый капкан. – Ладно, пошли, на земле разберёмся.

Друзья-товарищи спустились один за другим, пошли к реке, а Радомирка задержался на краю чердака. Достал из-за пазухи странное послание Белого Ворона, снова стал рассматривать золотой треугольник.

«Змея какая-то, – подумал он, изучая рисунок. – Ух ты! Смотри! Как живая!»

Змея в золотом треугольнике неожиданно зашевелилась, зашипела, и душу Радомирки сковал холодный ужас. И опять ему – как на исходе ночи – померещилась кошмарная, неведомая сила. В голове тоскливо зазвенело, в глазах помутилось.

Высота обыкновенной двухметровой избы внезапно показалась такой огромной – будто стоит она под облаками, под звёздами. Даже не стоит – плывёт, покачиваясь над страшной бездной. И оттуда, из этой бездны, неожиданно раздался крик – картавый, зловещий крик ворона. И жуткое жало змеи тут же пронзило сердце – будто ржавая стрела.

Мальчик ойкнул от боли в груди, покачнулся и рухнул, широко раскрывая глаза.

Он почему-то на всю жизнь запомнил это жуткое мгновение – запомнил, как падал: очень замедленно, долго, мучительно.

Сначала перед глазами у него перекувыркнулись горы – воткнулись вершинами в землю. Потом речка Тея одномахом «выплеснулась» в небо. Потом золотисто-пунцовое солнце, качнувшись, как могучий маятник, ударилось о дальний перевал и со звоном разлетелось вдребезги.

Большой светло-жёлтый кварцевый камень, будто осколок разбитого солнца, оказался слева от головы, а справа оказался гранёный, ржавый лом – торчал расплющенным торцом, напоминал приплюснутую змеиную башку.

Многие позднее говорили: если бы рядом не оказалось Кудесника – мальчик вряд ли выжил бы.

Славинский самым первым очутился на месте кошмарного происшествия.

Заметив крепко сжатую руку мальчика, Ян Маркович приложил немало усилий, прежде чем разжал её. А когда увидел золотом блестящий треугольник – изумлённо вскинул брови: не ожидал. Быстро, так, чтоб никто не заметил, Славинский забрал золотой треугольник, сунул за пазуху и стал хлопотать над мальчишкой.

Славинский в те минуты сделал всё возможное, что только можно сделать в данной ситуации, но всё бесполезно.

И тогда Ян Маркович хрипло шепнул Причастину:

– Плохо дело, Алексис! Давай скорей в лодку!

Глава восемнадцатая. Чертовщина

1

Чёрной крепкой грудью налегая на вскипающую белую волну, моторка стремительно рвалась вниз по течению. Иногда волна вставала дыбарем, и лодка вздрагивала, носом тараня и вдребезги разбивая зеленовато-голубую глыбу; изредка брызги доставали до мальчика, увлажняли бледные щёки.

Рассыпчатый мокрый бус, похожий на радужный ветер, долетал порой и до Причастина, окроплял суровое лицо, тоже побледневшее; на скулах временами яростно вспухали желваки; зубы с трудом разжимались, когда он опять и опять хватал папиросу, чёрт знает какую по счёту…

Тучи низким фронтом навстречу выползали – река металлически мерцала змеиным телом, шипела и проворно шелестела, проскальзывая между каменьями коварных шивер и мелей.

Солнце неожиданно из-за тучи выглянуло – золотыми иглами кольнуло Радомира, лежащего в беспамятстве. Капельки воды зажглась на щеке, на пуговке, но тут же и погасли.

Приходя в сознание, он смутно почувствовал брызги, букашками ползущие по лицу, затем услышал странно-весёлое пение, раздающееся где-то рядом. «Река! – догадался он. – Река под бортом плещется».

После глубокого вдоха запахло варом, тонко потянуло бензином, рыбой. Он попробовал пошевелиться и простонал, замирая. Повреждённая шея горела, будто углей за воротник насыпали. Приоткрыв глаза, мальчик сделал попытку подняться – не получилось. Голову трудно держать на весу.

Причастин заметил движения сына.

– Живой? Ну, слава Богу! – прокричал он, перекрывая шум воды и заполошное рычание мотора. – Потерпи, сынок! Скоро приедем в больницу!

Времени мало прошло, но Причастин как-то странно успел измениться, полинять и скукожиться, будто несколько лет миновало. За это короткое время он исказнил себя, извиноватился: «Зачем только парнишку взял с собой? Жена ведь говорила, будто чуяла…»

По-старчески сутулясь, он угрюмо сидел на корме, погасшую папиросу, ветром растрёпанную, тискал в зубах. И волосы ветром трепало, будто они от страха то и дело вздыбливались. И тёмная рубаха, расхристанная ветром, тоже вздыбливалась, билась чёрной птицей, пытающейся улететь.

Отец, как показалось Радомирке, плакал. Но, присмотревшись, мальчик понял – это встречный ветер слёзы вырывал, дробинами катил по небритым щекам. Причастин, остервенело вытираясь грубым рукавом, ненадолго оставлял на щеке сухую розоватую полоску. Стиснув зубы, он внимательно глядел вперёд. Морщины, когда он сильно щурился, гусиными лапками прихватывали кожу под глазами. Щетина крапивой топорщилась на щеках и на шее, покрывшейся пупырышками – ветер прохладный.

Этот портрет отца – в одно мгновенье – в память Радомира почему-то врезался на всю оставшуюся жизнь.

2

Раскалённою глоткой ревущий мотор получил передышку на подходе к устью Уволги. Здесь нужно двигаться медленней, осторожней – начиналась длинная мель, на которую нередко садились неопытные рыбаки.

Коварная мель, выгибаясь незримым горбом, постепенно переходила в шумную шиверу – небольшой участок русла, усыпанный подводными камнями и надводными, как раз напротив зимовья, где река Уволга впадала в Тею. А дальше, натыкаясь на тёмно-рыжие скалы, речка Тея, больно ушибленная грудью, круто забирала вправо, кипучий характер её затихал, вода разливалась широким и глубоким плёсом, зеркально принимавшим в себя отражение скал, синеву поднебесья. Плёсо глубокое – дна не видать.

Причастин прекрасно знал, какая здесь глубина, какой витиеватый фарватер. И потому немало удивился, когда под брюхом лодки заскрежетали каменья.

«Что за чертовщина? Откуда здесь мель?»

Он хотел поднять мотор, но не успел на какую-то долю секунды. Мотор взревел, нарвавшись винтом на камень, клацнул железной челюстью, подпрыгнул над кормою и заглох – сорвало шпонку.

Над ухом зазвенела тишина. В чистом воздухе заголубело облачко от выхлопа. Запахло гарью. Белёсая горбинка на носу Причастина, чуть красневшая в минуты сильного волнения, стала похожа на порез от бритвы.

– Крепись, геолог! – вслух подумал он и, закусив губу, рывком поднял мотор, тут же подхватил рядом лежащий длинный шест, похожий на копьё, сверкающее металлическим наконечником.

Руки у него – ручищи – дай бог каждому. Жена как-то стирала, а он ей помогал. Стал выжимать, узловато выкручивать мокрые простыни – и разорвал пополам. Вот какие руки достались мужику. С такими руками несложно ходить на шесте. И он пошёл, отчаянно, сильно и свирепо упираясь шестом в подводные скрежещущие камни. Железный наконечник временами соскальзывал в какую-то ямину, заставляя Причастина всем телом глубоко проваливаться и терять равновесие, рискуя обрушиться за борт.

Раскорячивая ноги в мокрых болотниках, едва ли не в лохмотья сдирая кожу на ладонях, он кое-как попал-таки на безопасное, как ему показалось, углублённое место. Облегчённо вздыхая, подумал, что хоть здесь-то пойдёт быстрее, только чёрта с два – и тут происходило нечто кошмарное.

Волны сделались больше, чем бывали здесь обычно. Волны распузатились, нахрапом наседая на лодку. Точно взбесившись, волна загибалась какими-то сизыми крючьями, мёртвой хваткой вцеплялась в борта и не давала двигаться.

«Вот это фокус! – Затылок у Причастина приморозил ужас. – Что там?.. Кто там?..»

Глаза его набрякли от напряжения, ноздри лихорадочно и часто раздувались, будто у загнанного коня. С невероятным напряжением пройдя проклятую шиверу, он заставил лодку выскочить на плёсо.