Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 24)

– О-о! И в самом деле! Откуда-то с верховий принесло. Или тут русалки ночью хороводили.

– Хороводили! Я видел! – Ванька Непутёвый кулаком постучал по своей куриной груди. – Я в полночь вышел по нужде, в город Мандалай хотел уехать. Гляжу, а тут столпотворение какое-то. Я подумал, что это мерещиться после поллитры.

Никто не поверил ему, но всё же венки взволновали, странные какие-то венки – цветы незнакомые, травы нездешние. А главное – камешки, вплетённые в эти венки. Камешки – тот самый пресноводный жемчуг, который в реках давно не водится, поскольку предки наши в погоне за этой драгоценностью ещё в дремучей древности, в средние века уничтожили речных моллюсков, занимавшихся изготовлением пресноводного жемчуга.

– Вот это сюрприз! – Добрынин покатал на ладошке три драгоценных камешка. – Так что ж тут было, братцы? Выходит, мы проспали всё царствие небесное? Кудесник, значит, правду говорил, что в эту ночь будут твориться чудеса.

– А где он сам, Кудесник-то?

– В тайгу, видать, ушёл. Он пташка очень ранняя.

– Эта пташка вообще тут не ночевала.

– А где? На вольном воздухе?

– Вот придёт, и спросишь.

– А вот ещё, смотрите, драгоценный камень.

– Разуй глаза! Ты что?

Зимородок, неподалёку сидящий, расправил цветные крылья – взвившись по-над берегом, он перелетел в безопасное место, сел на ветку и закачался, теперь уже напоминая не драгоценный камень, а какой-то удивительный цветок.

3

Недалеко от зимовья имеется фартовое местечко, только не всякий знает, как туда пройти.

Фартовое местечко – там, где Рязановский проворный ручей по валунам вприпрыжку сбегает к реке. Весною или после дождей безобидный этот ручеёк преображается, дерзкий норов показывает: брести по нему становится рискованно – с ног собьёт.

А если немного пройти за ручей и подняться к тёмным Каменным Развалам – рыбачить можно голыми руками, если верить Причастину. Развалы эти – останцы да мегалиты, громадные осколки древних скал. Облизанные ветрами, дождями и вьюгами, они блестят, как лысины богатырей, по горло закопанных в берег.

Внизу растительности тут почти не видно, лишь кое-где глазёнки раскрывает то голубой, то жёлтенький цветок, то зеленеет мох, то плесень кружевным подолом каменную бабу украшает.

А прямо под Развалами – непроглядный омут, в котором водяной вертит смолистое большое колесо, опутанное светло-жёлтой пеной. И вот здесь-то Алексей Лукьянович «голыми руками» рыбу ловит.

От Каменных Развалов он вернулся через час – тяжёлый ящик приволок на горбу.

Мужики заглянули – обалдело затрясли головами.

– Лукьяныч, ты что, сходил в магазин? Ты где таких красавчиков надыбал?

– Спать надо меньше.

Ванька Непутёвый руку намочил в реке – волосья на макушке пригладить попытался.

– Если бы я не поспал, – заявил он, криворото зевая, – так ты бы, Лукьяныч, ни фига не поймал. Вся рыбёшка была бы моя. Так что ты мне скажи спасибо, а в ноги кланяться не обязательно.

– Железная логика, – согласился Причастин. – Спасибо, Ваня, век не забуду. Ну, что, мужики? Вы окончательно проснулись? Сполоснулись? Значит, завтракать пора.

– Хорошие слова и сказаны-то вовремя, – подхватил Непутёвый. – Там на опохмелку-то что-нибудь осталось?

– В реке полно воды – опохмелишься! – отрезал Причастин. – Нам сегодня возвращаться. Погуляли, хватит.

Глава семнадцатая. Осколки разбитого солнца

1

«Дома и солома едома» – утверждает пословица. Так-то оно так, да не совсем. Дома, в посёлке, дети носы воротили бы от этих сухарей, золотистой и ржаною грудой лежащих на столе в таёжном зимовье. Дома дети в упор бы не видели эти консервы с тихоокеанскою килькой в томате, из Советской гавани приплывшие сюда, или вот эти консервы с завтраком какого-то туриста, который, наверно, теперь голодает, потому что завтрак достался не ему. Дома за столом возникли бы разные причуды и прихоти: это не хочу, а то не буду; коровье молоко надоело, дайте птичье молоко. А кто-то, может, и слезу подпустил бы, разнюнился, давя на жалость. Но тут, в таёжном зимовье, никто из парнишек не уросил, не привередничал – всё съедобное сметали со стола.

– Так! Ну, всё? Подкрепились? – подытожил Причастин. – А теперь прибрали со стола. Привыкайте сами за собою убирать. А мне пора. Тайменюка ждать не будет. Я пообещал ему прийти к этому часу.

На берегу собралась почти вся компания мужиков-рыбаков: кто удочку закидывал, кто с похмелья маялся, из речки воду пил, а кто-то полоскал свою чумную голову, издалека похожую на кочан капусты разлохмаченной.

Парнишки после завтрака тоже себе заделье нашли.

2

Антошка Добрынин похож на маленького, но удаленького, жизнью умудрённого мужичка, умеющего и костёр запалить одной спичкой, и построить шалаш. И следы зверья в тайге легко читает. И в таёжных травах разбирается.

Вот и теперь в руках у него оказался какой-то пахучий зелёный пучок.

– Заварим чай такой, что обопьёмся! – объявил он.

– Ага! – Рыжеголовый Эрик развеселился. – Будешь потом за кустики бегать. На фига нам сдался этот чай? Давайте на чердак залезем. Со вчерашнего дня собираемся. Или вы дрейфите? Ну, я тогда один.

– И я с тобой за компанию! – неожиданно сказал Радомирка.

Рыжий удивился, но тут же сделал вид, что ничего особенного.

– Давно бы так, а то строишь из себя, ломаешься, как этот… как сдобный пряник.

Подошли, посмотрели на крышу избушки, на основание. Громадная лиственница лежит в основании зимовья – дерево, с годами доходящее до железной крепости, самый надёжный фундамент.

– Крёстный говорил, что на сибирской лиственнице стоит вся Венеция, – вспомнил Радомирка. – Есть город такой – на воде. Представляешь, Рыжик? Можно прямо из окошка удочку забрасывать.

Эрик промолчал, зачем-то лом потрогал – лом тут в землю забили на всякий случай, чтобы он держал листвяжное бревно.

– Как забираться-то будем, Чударик?

– Как обезьяны.

– А ну, продемонстрируй.

– Запросто.

Крупный светло-жёлтый каменюка, лежащий около пузатой лиственницы, оказался очень кстати. Ногами оттолкнувшись от кварцита, Радомирка, удивляя неожиданной ловкостью, закарабкался на чердак – исчез внутри.

Рыжеголовый достал из кармана замусоленный пряник и расторопно заработал челюстями: он почти постоянно что-то жевал, нажеваться не мог. Одномахом покончив с пряником, он вверх посмотрел.

– Эй, Чударик! Ты где там?

Радомирка сделал вид, что не расслышал. Надо успеть осмотреться. Где и что оставил Белый Ворон? Или ничего тут нет? Может, просто показалось, будто Беловорка что-то оставлял?

Покружившись по чердаку, парнишка запнулся – под ногой взблеснул старинный самовар с отбитым носом, с помятым ухом: ручки самовара смотрелись, будто уши на полукруглом щекастом лице.

«Самовар он, что ли, припёр сюда? – Парнишка усмехнулся. – Значит, я не понял Беловорку. Но что-то же хотел он сообщить. Что именно?»

И тут в углу в пыли просверкнула яркая подсказка – солнечный свет попал в дыру на месте выпавшего сучка.

«Вот оно! – звоном зазвенело в голове. – Вот!»

Он поднял находку, вытер о штаны и стал разглядывать небольшой золотой треугольник, в центре которого выделялось какое-то изображение – то ли змея, то ли зверь неведомый, свернувшийся кольцом.

А внизу разрасталась разноголосица – мальчишки подошли.

– Чударик! Эй! Ты чего там затихарился?

Спрятав находку за пазуху, Радомирка ступил на край чердака.

– Чего шумим, ребята? Кто и чем недоволен?

– Тут не все обезьяны такие, как ты, – крикнул Эрик. – Держи верёвку, там привяжешь за трубу, и мы залезем.

Потея, краснея, зубами скрипя и пыхтя от натуги, друзья-товарищи забрались на чердак.

– Давайте искать, – скомандовал рыжеголовый задира, – тут клады могут быть.

«Были, да сплыли!» – Радомирка незаметно потрогал находку за пазухой около сердца.