Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 23)

Радомирка, сам не зная почему, насторожился. Медленно поднялся и, затаив дыхание, прислушался.

«Тихо кругом, – подумал он, озираясь, – наверно, мне попритчилось».

И в это мгновение ветка хрустнула невдалеке.

Тревога входила в тайгу – воровато, вкрадчиво, на цыпочках.

4

Волшебная идиллия – без видимой причины и без повода – внезапно разрушилась. Серый заяц отпрянул от серого волка, внезапно показавшего оскал. Белый голубь всполошился и улетел, опасаясь когтей хищного ястреба, который тут же взвился – вдогонку бросился.

Тёплая, нежная ночь, недавно ещё полная радости, благости, мира, покоя и песен, – эта ночь гасила звёзды и тоже начинала показывать зубы и когти.

Просыпающаяся тайга что-то недоброе стала нашёптывать колючими усатыми устами. Тайга чесала бороду косматую свою – прохладными тёмными лапами ветра. И странные какие-то огоньки, точно гнилушки или чьи-то лихие глаза, мигая, проплывали за деревьями, мерещились за камнями. Хищные глаза то приближались, разгораясь, то отдалялись в пелену тумана. Трясина где-то на болоте забулькатала, точно бесы болотные, дождавшись часа своего, выходили беситься. Нетопырь налетел на огонь – летучая мышь. Рваной тряпкой шарахнувшись вверх, нетопырь своей тенью мазнул по лицу Радомирки, оставляя в душе неприятный осадок.

Жутковато стало, неуютно. Он сучковатую палку поднял – для обороны.

Костер пропадал, на излёте трепыхал золотыми жар-птичьими крыльями и дымком чахоточно чадил. Хорошо бы сбегать за дровами, подживить огонь, и тогда, может, сказка вернётся, погреется ещё немножко у огня. Но мальчик, теряя уверенность, не решался идти через поляну – там чернел раскоряченный пень, издалека похожий на рогатого чёрта или костлявую Бабу-ягу, там что-то по-змеиному шуршало и шипело.

Поёживаясь, Радомирка стоял и смотрел в туманную темень тайги. И такое чувство возникло у него – сильное, навязчивое чувство, – словно кто-то за ним наблюдает. Тёмный кто-то, недобрый.

Было именно так – чуткая душа не ошибалась.

Исполинское дерево росло на поляне – крона затерялась в облаках. И там, за этим деревом, стоял Эрлик-хан. Тяжело, угрюмо, пристально смотрел на мальчика. Наблюдал, не мигая. Взгляд Эрлик-хана, режущий, как бритва, грозно сверкал в голубоватом предутреннем сумраке. Казалось, дух дракона в эту минуту думал: «Давненько мы с тобою не встречались, я даже соскучился, ну ничего, скоро мы посмотрим – кто кого. Всё равно ты будешь в моей полной власти. Будешь, никуда не денешься. Никакой Дух-Огонь не поможет!»

Двумя руками сжимая палку – в любую секунду готовый дать отпор, парнишка по траве, блестящей росами, направился к избушке.

И остановился, вздрогнув от того, что дверь избушки распахнулась, скрипнув на манер коростеля.

Это вышел Кудесник: серебристая шевелюра на его голове показалась божественным нимбом, озаряющим полумрак.

Мальчик бросил палку и подбежал к нему.

– Дядян! Дядян! – затараторил, возбуждённо сверкая глазами и тыча пальцем в сторону громадного дерева. – Я сейчас видел вон там…

Перебирая кольца бороды, Ян Маркович как-то слишком безмятежно, терпеливо выслушал взволнованный рассказ, согласно качая «светящейся» головой.

– Такая ночь сегодня, что ж ты хочешь? – Голос крёстного звучал спокойно, почти равнодушно.

Рассказ Радомирки нисколько Славинского не растревожил, как это ни странно. И мальчику внезапно расхотелось откровенничать. Он глубоко вздохнул и шумно выдохнул, чтобы успокоиться.

А когда протёр глаза и пристальней, внимательней посмотрел на Яна Марковича – что-то смутило мальчика. Что-то было не так с этим дядей Славинским. В эти минуты крёстный показался каким-то отчуждённым, холодным и ещё каким-то… непонятным. И выглядел он почему-то не заспанно – одежда не измята, волосы аккуратно причёсаны, борода не скомкана, как это бывало спросонок, глаза мерцали ясно, живо. Ян Маркович выглядел так, будто он всё это время бодрствовал.

Радомирку неспроста называли необыкновенно-исключительным. Чуткая душа вдруг подсказала: Славинский – не тот человек, за кого он себя выдаёт.

Эта мысль, быть может, окрепла бы у мальчика, но то, что случилось дальше, – вышибло всякие мысли.

Глава шестнадцатая. Горькое похмелье

1

Воздух в избушке за ночь сделался тяжёлым, вязким, непродышливым. Стёкла на окне подзатянула мутная испарина, кое-где пустившая слезу – витиеватые тропочки там и тут обозначились.

Дрожащей ладонью широко пошаркав по стеклине, Причастин сутуло постоял возле окна, глядя на таёжный мир, немного искривлённый в сыром изображении. Желая удостовериться в том, что мир искривился в стекле, а не в глазах, Причастин уже рукавом насухо протёр окно.

Округа светлела, с каждою минутой приобретала жёсткие черты реальности – черты житейской, грубой прозы. Каменные кручи, с вечера вроде как ушедшие поспать, возвращались на свои места. Возле реки зашевелились туманы, утягиваясь подальше от солнца, полыхнуть готового из-за перевала. Послышалась птичья разноголосица: то ли кедровка заскандалила неподалёку, то ли шумная всегда кулик-сорока.

– Мужики! – Причастин отвернулся от окна. – Хватит ночевать! Подъём!

Жалобно и сухо заскрипели нары: кто-то заворочался, кто-то закашлял. Вчерашнее веселье давало себя знать – больные, будто чугунные головы с трудом поднимались.

Кто-то, продрав глаза, бессмысленно озирался, не соображая, где находится. А кто-то с закрытыми глазами умолял:

– Лукьяныч! Давай ещё маленько покемарим!

Причастину тоже несладко – увлёкся вчера, хватанул через край. Так хватанул – загорланил песню над рекой: «Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ём…»

Но сила-воля пока что крепка у Причастина, поэтому и держится в роли атамана:

– Подъём! Самый клёв на заре! Вы чего?

– Мы вчера наклевались.

– Наклюкались, хочешь сказать?

– Не знаю, как сказать, башка хромает.

– Поднимайся, искупайся, будет легче.

– Купание тут не поможет. У меня болезнь такая – недоперепил.

– Переболеть придётся. Лекарства нету.

– Как это нету? Выхалкали? Ну, тогда кранты…

И опять в избушке воцарилась тишина.

Муха забрюзжала на окне. Кто-то всхрапнул.

Причастин посмотрел на сына – спит, нашёл местечко в уголке.

«А где Кудесник? – мимоходом подумал Причастин. – Его, кажись, и ночью не было тут».

– Не хотите, как хотите. – Он стал натягивать болотники, бормоча: – Отец мой был природный пахарь, а мне рыбалка по душе…

Подумав, что неплохо бы позавтракать, Алексей Лукьянович отмахнулся – жалко время упускать. Руки его, пальцы, исполосованные тонкими шрамами от лески, от крючков, сладковато чесались, зудели.

Дверь за Причастиным тихонечко скрипнула.

– Ушёл? – раздался болезненный голос. – Вот шебутной какой. Ну и кто же из нас Непутёвый? Я или он?

Добрыня хрипловато хохотнул:

– Два сапога пара.

– А где наш Кудесник? Он знает волшебную травку, с похмелья помогает…

Кто-то со стоном вздохнул:

– Цапцарапель хорошо помогает.

– А это что за… – загнул Непутёвый.

– Снадобье такое. Древнерусское.

В окно ударил первый солнечный пробрызг – лучи задрожали на стене зимовья, озарили картину, какую можно видеть после побоища, чтобы не сказать – после попоища: лежащие вповалку мужики болезненно морщились, страдальщицки куксились, сами себя с трудом поднимали, как на домкратах, с хрустом расправляли руки, ноги и поясницы, божились и клялись больше ни-ни, ни капли…

– В такую рань вставать? Ох, мама родная! – взмолился Непутёвый, закрывая глаза. – Да чтобы я когда ещё поехал добровольно… Нет, ребята, тока под ружьём…

2

Восход над горами всё шире, всё выше расправлял и раздыбливал крылья – красовался красным гордым петухом. Туманы, растрясаясь, пухом опадали на дно оврагов. Листья на деревьях, просыпаясь, напоследок нежились, переворачиваясь с боку на бок, показывая светлую изнанку – точно каждый листик был в ночной сорочке.

Горбатый перевал, всё отчетливей вспухая, подставлял под небеса колючую хребтину, чтобы тучи с облаками могли передохнуть на нём, прежде чем свалиться с водораздела и пойти по долинам, по речной, широкой пойме, где время от времени в предутреннем покое дёргал небольшой, но горластый дергач – коростель. Светлея, тайга наполнялась кудрявыми кедрами, соснами – деревья там и тут поскрипывали, будто сладко потягиваясь в момент пробуждения.

Мужики спустились к речке – кто умыться, кто искупаться. И тут началось…

– А это что? Смотри! – заговорили вразнобой. – Какие-то венки прибило к берегу.