Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 19)

Незаметно исчезли из воздуха стрекотухи стрекозы, попрятались бабочки. Отшумела самая настырная пчела, отлепившись от медового цветка, закрывающего лепестки. Острее и гуще запахли травы, листья, новорождённой росой окроплённые. И всё тише, всё реже переговаривались птицы по тайге, а вскоре и совсем затихарились где-то по дуплам, по гнёздам. Только дятел, сидя на большой разлапистой сосне, где находилась «кузница», не успокаивался – мелкой дробью постреливал по тишине, ронял очередную пустую шишку под неохватный сосновый комель – там этих шишек уже накопилась приличная горка, издалека похожая на крупного ежа.

4

Невдалеке от избушки зашуршал прошлогодний листарь, затрещали кусты – Славинский возвратился из тайги. Какие-то коренья держал в руках, траву. Долго слоняясь где-то, он, тем не менее, выглядел бодрым и жизнерадостным.

Ян Маркович ступил на край поляны, где стоял Радомирка – газами пытался найти на сосне трудолюбивого дятла, старательно долбившего дырку в тишине.

– Крестник, держи. – Славинский протянул антоновку или что-то наподобие того. – Яблоко на ужин – и врач не нужен. Так в народе говорят.

Где он в тайге мог найти жёлто-зелёное такое, распузатистое и ароматное яблоко? Непонятно. Это была ещё одна загадка в череде других загадок, которые Славинский как бы невзначай постоянно загадывал людям.

Подойдя к рыбакам, сидящим на пеньках и на поваленном дереве возле избушки, Кудесник охотно стал отвечать на вопросы: что за коренья, что за трава, от чего помогает, когда лучше пить.

Серёга Добрынин, высокорослый, крупноголовый, не случайно прозванный Добрыней – смотрелся как богатырь, только глаза у него будто задержались в детском возрасте: моргают наивно, доверчиво.

– И откуда ты всё это знаешь, Ян Маркович?

– Жить захочешь – узнаешь. – Славинский мрачнел от нахлынувших воспоминаний. – В одном из лагерей, где мне пришлось куковать, там очень сурово было насчёт хлеба. Там тебе давали тысячу грамм в сутки при выполнении стахановской нормы – это сто тридцать процентов и выше. Ударная норма – восемьсот грамм хлеба – при выполнении плана на сто десять или сто тридцать процентов. Производственная норма – шестьсот – при выполнении плана на девяносто или сто процентов. Штрафная норма – триста. Вот такая была арифметика. Но и это не всё ещё. Иногда, бывало, баржа с мукой затонет, наскочив на камни, или ещё напасть какая приключится. Вот и начинаешь землю ковырять – там корешок, тут маковое зёрнышко.

Стали расспрашивать дальше:

– И сколько ты по лагерям мытарился, Ян Маркич?

– Столько не живут, сколько мытарился.

– А что такое «по рогам», Ян Маркич? У тебя иногда в разговоре: пять лет «по рогам», десять лет «по рогам». Это как?

– Жаргон такой. «По рогам» – это поражение в правах гражданских и политических. Такое поражение для человека – юридическая смерть: он никто и звать никак.

Кудесник, широко зевая, рот перекрестил.

– А зачем ты крестишься всегда, когда зеваешь? – поинтересовался Ванька Непутёвый.

– Чтобы чёрт в нутро не заскочил. Так, по крайней мере, считали наши далёкие пращуры.

– Мало ли что говорят. На чужой роток не накинешь порток. Всех не переслушаешь.

– А послушать не мешало бы. Предки наши вон какую державу построили…

Мужики-рыбаки между тем занимались своими делами. Кто-то строгал себе новое удилище взамен поломанного на рыбалке. А кто-то – геологи всё же – рассматривал камешки, собранные возле реки. За много лет, а может быть, веков река отшлифовала камешки – гладкие, приятные на ощупь и ровно бы кистью художника разноцветно и замысловато наузоренные.

Геологи разговорились:

– Гляди-ка! На пресноводный жемчуг похоже.

– Куда там! Его уже нет и в помине!

– В том-то и дело. Эта штука теперь крайне редко встречается. Ян Маркович упоминал тут о наших пращурах. Так вот именно они в погоне за драгоценным камнем ещё в средние века почти полностью изничтожили речных моллюсков, тех самых, которые занимались производством пресноводного жемчуга.

– А вот это что? Держи. На зуб можешь попробовать.

– Это? Это известняк коралловый. Речной коралл. Осадочная порода. Образовалась в основном из кальцита и карбоната кальция.

Поговорив ещё немного, все как-то странно притихли, засмотревшись на пламенную зарю – малиново-пурпурным морем расплескалась над горами, над тайгой.

– Огромный денёк получился! – подытожил Добрыня.

– Не удивительно, – сказал Кудесник, – сегодня самый длинный день в году. И вот как раз сегодня будет то, что бывало на Руси только в самый-самый длинный день.

Мужики-рыбаки заинтересованно уставились на Кудесника. Тот, кто курил в полумраке, перестал курить. Тот, кто строгал удилище, прекратил острым лезвием полоскать красноталовый или берёзовый хлыст.

– А что бывало на Руси? Расскажи, Ян Маркич.

– Сами увидите, – пообещал Кудесник и, помолчав, добавил: – Если меру знаете.

– Какую меру? Ты о чём?

Славинский промолчал, лишь посмотрел в сторону мерцающих бутылок, в немало количестве привезенных мужиками.

Глава тринадцатая. Полюбите нас чёрненькими

1

Рыбалка на Рязановском пороге для Причастина – дело не только привычное, но и самое, пожалуй, любимое: он тут знал такие козырные места, где рыбу можно брать только что не голыми руками.

Минут через тридцать Причастин вернулся к шумной компании. Вернулся возбуждённый, довольный увесистым своим уловом.

– Как дела, рыбаки? – спросил немного снисходительно. – На уху наловили?

– Некогда! – Добрыня заиграл весёлыми глазами. – Мы Ваньку ловили. Как тайменюку большого.

– Зачем ловили? Как это понять?

– Да он за камень зацепил крючок, начал тянуть, упёрся болотным сапожищем в борт своей лодки, а она у него лёгкая, вертлявая, ну и выбросила Ваньку в холодную баньку. Хорошо, хоть не перевернулась, а то бы манатки его ловили потом до самого посёлка.

– А как спасали-то?

– Багром. А как иначе? Ванька – он же тяжёлый, склизкий, тайменюка этот. За штаны кое-как зацепили.

– За штаны? А в штанах-то ничего? Всё целое?

– Не жалуется вроде.

– А может, скромничает?

Мужики расхохотались.

И тут появился виновник веселья – успел в сухое переодеться.

– Вам лишь бы зубоскалить, – вяло отмахнулся Непутёвый. – Я и сам бы выбрался. Делов-то.

Причастин озаботился:

– Тебе надо выпить, согреться, а то ещё простудишься.

Непутёвый засандалил грамм сто пятьдесят, занюхал рукавом и опять – по многолетней привычке – попал под насмешки: дружно стали вспоминать многочисленные потешные Ванькины «подвиги».

Желая отвести насмешки от человека, Причастин расспрашивать начал его: где родился да где крестился. И тут не только сам Причастин, но и все остальные, кто слушал, сделали открытие совсем другого Ваньки.

2

– Моя судьба геройская, – простодушно заявил Непутёвый, – могла бы потянуть не тока на рассказ или на повесть – это целый рОман, который начинался бы с того, что Ванька Непутёвый – никакой не Ванька. Я – Валька. Да-да. В паспорте так и прописано: Валентин Евсеевич Путевой. Дед мой, а потом и отец работали путевыми обходчиками на железной дороге, вот откуда такая фамилия – Путевой.

– Надо же! – покачал головою Причастин. – А когда же, как так получилось, что ты превратился в Ваньку Непутёвого?

– Судьба! – философски ответил рассказчик. – Судьба, как говорится, играет человеком, а человек играет на трубе… на выхлопной…

И он продолжил свой рассказ, довольно искренний, несмотря на то, что в его рассказе было много эпизодов, не красящих героя. Ваньку это ничуть не смущало. У него наготове имелась хорошая присказка: полюбите нас чёрненькими, а беленькими всяк нас полюбит.

Какое-то время Ванька Непутёвый был как межедомок, ветрогон и шалопай – ни кола ни двора. Случайные заработки зашибал, иногда неплохие, но всё уходило в лужёную глотку – пропивал с купеческим размахом, чтобы через день-другой рваный рублишко выцыганивать на опохмел. Так он гастролировал по жизни, покуда на пути его не встала Степанида, гора живая и сердобольная, готовая валандаться с этим непутёвым мужиком. Степанида, которую он в сердцах называл «Степагнида», примером своей жизни будто подтверждала выражение: любовь зла, полюбишь и козла. У них пацан родился – «рыжий спиногрыз», так грубовато-ласково папаша называл сынка. Ванька немного остепенился, несколько раз даже пробовал завязать со своими пьянками-гулянками, держался, бывало, и месяц, и два, но потом его подкарауливала «тяпница» – так у него звучало слово «пятница». Видно, характер-то не переделаешь: ты его в дверь, а он в окно. И просто удивительно, как это ещё ему доверили водить уазик, на котором он уже ухайдакал нескольких куриц в посёлке и чуть не переехал поросёнка, мирно отдыхающего, грязевую ванну принимающего в придорожной канаве.

– Поначалу, – признался Ванька, – я шибко горевал насчёт своей вот этой непутёвости, а потом один хороший человек мне картину маслом нарисовал.

– Сливочным? – не удержался кто-то.

– Постным, – спокойно ответил Ванька. – Таким же постным, извиняюсь, как морда твоя.

Мужики расхохотались, оценили шутку: