Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 18)
– За рыбой, Лукьяныч. Какой разговор? За самою большою, которая царь.
Славинский, прибывший вместе с Причастиными, стал по своей привычке просвещать:
– Царская рыба и рыба-царь – две большие разницы. Царь-рыба – это общее название семейства осетровых. У них не только мясо необычайно вкусное, но и размеры необычайные. А царская рыба на царском столе – это может быть и сиг, и белорыбица, и тот же осётр. Но самой царской рыбой считается белуга. Здоровенная бывает, вот как эта лодка – метров восемь, девять.
– Может, и мы поймаем не сегодня завтра. А? Как думаешь, Ян Маркович?
– Поймаем, но при одном условии: если отсюда рванём на моторках в Чёрное море или в Каспийское.
Посмеялись. Закурили. Причастин признался:
– А по мне, так лучше нашего тейского хариуса никакой другой царской рыбы и нету. Так что давайте побыстрее устраиваться и на рыбалку. Там давно уже нас дожидаются и ленок, и хариус, и таймень, а кого и пескарь с малявками…
Пока мужики рассуждали о том о сём, Ванька Непутёвый, шлёпая резиновыми броднями, великоватыми, заклеенными в нескольких местах, первым оказался на крыльце избушки и сделал вид, что он хозяин, давненько гостей поджидает и готов хлебосольничать.
– Други верные! Добро пожаловаться! – Непутёвый был уже навеселе. – Будьте как дома. Доставайте мормышки свои, спиннинги и динамит!
«Ну и шуточки у дурака, – подумал Причастин, – и этот шут гороховый в крёстные отцы навяливался».
И шумом, и гамом своим весёлые люди спугнули какую-то белую птицу, сидевшую на чердаке – то ли крупный дикий белый голубь, то ли белая сова.
Никто на эту птицу не обратил внимания – только Радомирка, давно знакомый с Белым Вороном, которого он окрестил Беловоркой.
Рыбаки гурьбою в избушку ввалились – занимать хорошие «плацкартные места», как сказал Непутёвый, занявший себе самый хороший «плацкарт». И мальчишки – их в общей сложности четверо – тоже устремились в зимовье.
И только Радомирка задержался, наблюдая за птицей, усевшейся на ветку ближайшего кедра. Подойдя поближе, мальчик голову задрал:
– Привет, Беловорка. Давно не встречались. Зачем прилетел? По делам или так?
Потоптавшись на кедровой ветке, Беловорка, избоченив голову, выразительно посмотрел на чердак и даже клювом туда показал.
– Ты на что намекаешь? Говори, Беловорка. Чего ты мнёшься?
Беловорка в ответ молча крылами развёл, как руками: не могу, мол, не имею права. Беловорка – он всё-таки нашёл пакет на чердаке – плавно слетал на крышу зимовья и многозначительно клювом постучал по доске. И вместо привычного «тук-тук-тук!» Радомирка явственно услышал: «тут вот, тут!»
Просигналив таким-то вот образом, Беловорка улетел.
Радомирка задумчиво посмотрел на чердак.
«Что хотел он сказать, но не мог? Ведь он умеет говорить, правда, картавит».
2
Избушка тесноватая и низкопотолочная, плотно сбитая так, что между брёвнами в пазы никакой мороз не просочится, калёную свою иголку не просунет. Слева от двери небольшая железная печка сидит на кирпичах. Справа – закопчённое окно в пыли и в нитках паутины, в которых намертво запуталась то ли крупная муха, то ли мизгирь. На подоконнике и на грубом дощатом столе – свечные огарки, многоточие мелкой рассыпанной дроби, самодельные пыжи, пустой патрон, рыболовные крючки и всякие другие причиндалы подобных таёжных пристанищ.
Мужики наспех побросали свои вещи на широкие тесовые нары, занимающие почти половину жилого пространства. Расположились, кто где успел. Вытащили снасти и поскорей на берег – время дорого.
– Сынок! – позвал Причастин. – Пошли до Каменных Развалов, проверим, как там да что. Слышишь, Радомирка? Ты чего уставился на крышу?
– Да так… – Ему не терпелось поскорей забраться на чердак и посмотреть, что там оставил Беловорка, или это показалось. – Ну ладно, айда.
Неохотно, а всё же пришлось Радомиру с отцом прогуляться до ихнего любимого местечка – до светло-бурой гряды громадных каменных плит и мегалитов; с этих Каменных Развалов, обдутых ветрами, открывался шикарный вид: бурлящий порог с круговоротами пены и тёмно-зелёные шапки тайги, уходящей в небо.
А через несколько минут, когда Радомирка возвратился к избушке и вознамерился залезть на чердак, он задержался около большого кварцита. И поскольку он в ту пору понимал язык травы, язык цветов, деревьев и камней – услышал он голос кварцита:
– Не спеши на чердак, Радомирка. А главное – ты будь подальше от меня. Я ничего худого не хочу тебе, но вот что…
Что ещё хотел сказать этот камень – осталось загадкой.
Рядом, как нарочно, появились приятели, среди которых верховодил рыжеголовый Эрик, сын Ваньки Непутёвого.
Эрику тоскливо и скучно от безделья.
– Зачем только припёрлись? – недоумевал он. – У нас за огородом рыба ловится ничуть не хуже. Чударик! Слышь? Идея! Давай придумаем такую вот штукенцию…
Но Радомирка будто не слышал и в упор не видел рыжеголового. Это случилось после того удара, подлого удара в солнечное сплетение – там, на реке возле станции, где Эрик потерял ключ от лодки, а Радомирка умудрился найти, поднял со дна реки с помощью каких-то таинственных заклинаний. Рыжеголовый пацан не поверил, обвинил в воровстве и ударил – отплатил за добро. И Радомирка после этого перестал замечать пацана. Он не обижался, нет. Обижаться – себе дороже, обида разрушает человека, разъедает сердце и душу. Эрик просто-напросто перестал существовать для Радомирки – исчез, растворился, как дым неприятный растворяется в воздухе чистом. Эрик несколько раз пытался подлизываться, но бесполезно. Радомирка по-прежнему не слышал его и не видел.
– Пацаны! – Рыжеголовый посмотрел на крышу зимовья. – А давай залезем на чердак, пошаримся. Может, надыбаем интересное что-нибудь.
Сердце Радомирки больно ёкнуло.
– Там ничего хорошего. Только пыль глотать.
Эрик слегка удивился тому, что Чударик наконец-то с ним заговорил.
– А чего ты? Дрейфишь?
– Нет, я просто это… Я высоты боюсь.
– Лётчиком, значит, не будешь, – ухмыльнулся Эрик. – А кем ты хочешь быть?
– Так я тебе и сказал.
– Ох, какие мы да с крендебобелем… – И тут рыжеголовый завернул нечто такое нехорошее, чему, должно быть, научил его папка Непутёвый, будучи во хмелю. – Не хочешь, как хочешь, а мы полезем. Да, пацаны?
Нечто нехорошее, скабрезное, сказанное Эриком, всех пацанов против него настроило.
– Нет! – выразил общее мнение Антошка Добрынин. – Мы пойдём лучше рыбу ловить, да, Чударик? Ты с нами?
И опять ему пришлось уйти от зимовья.
Уходя, он оглянулся на кварцитовый камень.
«Что он хотел сказать? О чём предупредить?»
3
Азартных и заядлых рыбаков, над поплавком трясущихся, как мамка над младенцем, – таких не часто встретишь. И вот здесь, около Рязановской избы, ни одного заядлого не оказалось, не считая Причастина.
Шумная и пёстрая компания под видом рыбалки выехала просто «на природу»: беззаботно галдели, хохмили и подтрунивали друг над другом, хохотали над анекдотами и порой запускали ядрёное слово вдогонку сорвавшейся рыбине, если таковую вдруг закрючили, защучили.
– Ничего! Не беда! – утешал один другого. – Плохой день на рыбалке лучше, чем хороший день на работе!
– А сорвалась-то большая. Жалко.
– Жалко у пчёлки, у рыбы нет. Пускай себе гуляет на просторе. Выпьем за свободу, мужики.
– Граждане, послушайте! А кто мне объяснит, зачем рыбак всё время на червяка плюёт?
– Традиция такая.
– Нет. Кудесник говорил мне, что червяк оплёванный начинает выделять какие-то защитные вещества, хрен их знает какие. А эти вещества, окромя защитного свойства своего, пахнут как-то соблазнительно для рыбы, привлекают издаля.
– Век живи – век учись. А я-то думал, что рыбак плюёт от не фиг делать.
– Нет, он рыбачит от не фиг делать.
– Почему? Рыбалка – дело серьёзное. Недаром же спортивная рыбалка появилась.
– Правильно. Рыбалка – это единственный вид спорта, где разрешается допинг. Короче сказать – наливай.
И снова грохот хохота над берегом, снова приглушённое звяканье посуды, снова байки, анекдоты, хохмы.
Но постепенно всё это затихло.
Природа понемногу брала своё – давила, покоряла могучим окружением, величием, которое многими людьми не осознаётся, а лишь воспринимается на уровне подсознания или какого-то древнего, ещё не угасшего чувства.
Голубовато-лиловые тени от гор, от деревьев ложились кругом – широко, лениво растягивались на воде, на поляне, где стояло зимовье, подслеповатым окошком ловившее последние проблески солнца.