Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 14)
Мальчик тихонько поднялся, хотел посмотреть, что там такое. Но золотые крапинки, мигая, растворились в темноте, будто ушли куда-то в глубину старой карты Сибири.
Глава девятая. Сначала было весело
1
Рано или поздно в жизни людей случаются события, которые можно считать судьбоносными. Идёт судьба навстречу и что-то нам несёт. Иногда – хорошее, иногда – не очень. А иногда случается такое, о чём в народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Нечто подобное в судьбе Радомира случилось, когда ему исполнилось девять лет.
Алексей, отец, за эти годы получивший повышение на работе да и вообще заматеревший, сединами слегка присыпанный, стал Алексеем Лукьяновичем – многие теперь так навеличивали.
Но характер не изменился: Причастин оставался азартным рыбаком, трясущимся над поплавком и едва не плачущим, когда сорвётся рыбина. А срывается всегда – самая большущая.
В конце июня, когда погодка раззолотилась, Алексей Лукьянович опять засобирался на рыбалку – впереди улыбались выходные деньки.
К нему, человеку компанейскому, общительному, друзья и товарищи напросились – один, второй. В итоге сколотилась целая компания – в основном сослуживцы, геологи. Многие взяли с собой ребятишек.
Душа Радомирки – может, куда сильней, чем у других – тянулась к родной природе: к небесам, горам и рекам.
Обрадовавшись предстоящему путешествию, он проворно взялся помогать отцу: в лодку перетаскивал всё, что под силу.
Пыхтел этот работничек, потел и знать не знал, что в доме в эти минуты родители из-за него чуть не поссорились: поедет Радомирка или нет.
2
Татьяна всегда спокойно относилась к тому, что сын вместе с отцом проводит время то на рыбалке, то на охоте. А как иначе? Мальчишка должен познавать мужскую жизнь, прежде всего на примере отца – это нормально, только так и можно воспитать самостоятельный характер, который в дальнейшем поможет человеку твёрдо стоять на земле, смело смотреть в глаза и трудностям, и опасностям. Всё это Татьяна прекрасно понимала, но…
Бабье сердце – вещун, неспроста эта присказка веками бытует в народе. Тревога, ничем не объяснимая тревога в то утро уколола сердце матери.
– Сынок, – заговорила она, когда Радомирка от лодки вернулся в избу, – ты бы остался.
Рано проявляя свой характер, парнишка набычился.
– Зачем? Нет, я поеду. А чо мне тут с тобой? Кашу варить?
– Останься, миленький. Там гнуса полно, комаров, будут кровушку пить. А тут мы с тобой…
Нежный голос матери точно пеленал его по рукам и ногам. Мальчик выжидательно, растерянно посмотрел на отца.
– Мы давно с ним никуда не ездили, пора проветриться, – заступился Алексей Лукьянович. – Вон Серёга Добрынин, тот пацана своего за собой по тайге таскает с малых лет, и в результате Антошка самостоятельно избу срубил в тайге. А сам-то он – чуть больше топора.
– И пускай себе рубит, рубака! – не унималась Татьяна, поправляя русую волну волос, в которых будто поблёскивали золотистые нити. – Куда ты ребёнка возьмёшь? Там целый табор, того и гляди, чтобы лодка не опрокинулась.
– У нас три лодки, мать. Ты что? Всем места хватит.
– А я говорю, пусть останется! – Татьяна прибавила голос.
– Тю! Да что это с тобой? – удивился Причастин.
– Ничего. Ты всю жизнь пропадаешь на этой рыбалке и сына тянешь туда. А я сиди, переживай, что там да как…
Причастин едва не вспылил: такая, дескать, бабья доля у тебя. Но тут же понял – надо заходить с другого боку.
Он обнял жену, погладил тёплую косу и тихонечко взялся миндальничать:
– Мы же едем не на прогулку. Пропитание будем добывать. Мужское дело, древнее. А ты у нас эта, как её?.. Берегиня. Хранительница очага.
– Пропитания вон в огороде полно. Там сколько уже без прополки? Тебе всё некогда, а я за всем не поспеваю.
Разводя руками, Алексей Лукьянович сказал:
– Увы, сынок. Наверно, ты останешься. Надо в огороде мамке помогать. Твой дед и прадед пахали землю, и ты, наверно, будешь…
Парнишка заартачился:
– Не хочу пахать. Поеду с вами.
Алексей Лукьянович, стараясь быть серьёзным, торжествовал в душе: «А характер-то мой! Не сломаешь!»
– Ладно, мамка, не волнуйся. Наш золотой запас будет в ценности и сохранности. Да, сынок?
Обрадованный парнишка едва ли не бегом – впереди отца – спустился к берегу. Лебяжье отражение белых облаков скользило у самого борта моторки.
Мальчик ладошкой зачерпнул из речки, будто из облака. Напился, наблюдая за малявками – рыбьей мелюзгой, снующей неподалёку. Вода в родной реке казалась сладковатой, вкуснее такой не найти.
Зашабуршала галька – отец к реке спускался, болотниками так давил каменья, что между ними порой возникала жёлтая искра.
Татьяна следом вышла.
– Когда вас поджидать-то?
Причастин оттолкнулся шестом – наконечник, железом окованный, глухо звякнул под водой.
– Завтра к вечеру, – пообещал он, – всё будет в ажуре, не волнуйся.
3
Дерево дереву рознь, и далеко не всякое пригодно для изготовления лодки. Осина, берёза, ольха не годятся – впитывают влагу и скоро загнивают. На сибирских просторах для лодки лучше всего подходят ель, сосна и лиственница.
Радомирка это узнал от отца. Несколько раз он уже ходил с отцом на этой длинной лодке, добротно изготовленной из еловой древесины. Он любил её, будто живую, – восьмиметровую, крепкую, густо пропахшую рыбой и чёрно-сизым варом, кое-где лупоглазо распухшим от многолетнего солнцепёка. И лодка любила его – парнишка это чувствовал.
В лодке у него излюбленное место – на носу.
Устраиваясь поудобнее, Радомирка наткнулся ногами на якорь – железяка бывалая, битая и перебитая о донные каменья, заляпанная красновато-бурыми пятнами ржавчины.
Улыбаясь, мальчик погладил смолистый борт и негромко начал разговаривать с лодкой:
– Соскучилась? А я так соскучился. Теперь мы с тобой далеко поплывём. Будем искать одну хорошую страну. Называется – Ирия.
Мотор «Москва» завёлся, выбрасывая хлопья голубоватого дыма. Лодка задрожала, разворачиваясь против течения, напряглась, тяжелея. Но горячая сила мотора подстегнула из-за кормы – лодка, набирая ход, горделиво вздёрнула деревянный «клюв», точно взлететь собиралась над просторами Теи, густо засыпанной солнечными искрами, которые иглисто и задорно подскакивали над водой.
И замелькали картины вдоль берега – одна другой краше и притягательней.
Вот зимородок – сказочная птица. Хотя все взрослые и говорят, что это простой речной рыбак с длиннющим клювом-удилищем. Но Радомирка твёрдо верит – зимородок прилетел сюда из сказки. Но ведь сказками-то сыт не будешь, вот и сидит зимородок на ветке в заветерье у воды, караулит рыбёшку.
Отец прибавил газу, и лодка ещё сильней зашумела, под носом распустила белые пушистые усы. Встречный ветер стал прохладней и напористей.
В такие минуты Радомирка любил подняться и подставить ветру всего себя, подставить и вообразить, что нет моторки – это он сам стремительно летит, руками-крыльями играючи касается воды, осыпанной золотистыми конопушками солнца. Он летит, а мимо мелькают берега, облака, зеркально отражённые в реке. И вот уже чудится, будто летит он над Рекою Великой Вечности, летит, ощущая всем телом каждую крупицу мирозданья. И даже не сам он летит – это дух его, дух воспарил. А тело его растворилось в потоках воздуха – и вся тайга, все берега и небеса приняли его в свои объятья, чтобы открыть ему тайны свои. Какие тайны и зачем? Весь этот мир земной давно-давно знаком Радомирке, и вся его сегодняшняя жизнь – лишь маленькая веха чего-то огромного, древнего, доносящегося из других миров и измерений.
4
В конце краснопогожего июня речка хорошо прогрелась. Чистое небо голубыми лоскутьями в глубине отображалось. Облака, проплывая над горами, над берегом, белыми рыбами скользили по реке. Иногда водяного можно заметить в прозрачной глубине – забавный такой, пучеглазый старик с большой тёмно-зелёной бородой. Но водяного редко тут увидишь, он любит прикинуться уткой, гусем или бревном, проплывающим мимо, – Радомирке эти хитрости откуда-то известны.
Трясогузки, тоненько попискивая, временами пролетали над лодкой – перепархивали с берега на берег. Присаживаясь на камни, потешно трясли хвостатыми гузками и опять спешили по своим делам.
Среди трясогузок порхала одна знакомая – Радомирка запомнил её по особой окраске: хохолок золотисто-жёлтый, будто солнышко оставило свой луч на голове. Он так и звал её – Солнышко, только у него почему-то получалось «Сонышко».
Пропархивая мимо, трясогузка услышала мальчика и моментально изменила полёт – покружила над лодкой и села на плечо Радомирки.
Отец уже не удивлялся подобным причудам, но всё-таки не мог привыкнуть. Покачав головою, он хмыкнул, наблюдая, как сын и трясогузка о чём-то беззаботно «чирикают», поглядывая в сторону курумников.
По берегам то справа, то слева взгромоздились рыжевато-серые каменные груды – курумники, миллионы лет назад словно бы насыпанные великанами. А ещё эти груды из мелко и крупно наколотых древних камней напоминали мальчику длинную дорогу, уходящую куда-то в небеса. Дорога эта лишь кое-где поросла кустами красной смородины и можжевельника, да ещё одинокие ели и кедры укрепились как-то, красовались среди камней.
Продолжая разговор с трясогузкой, Радомирка предавался мечтам:
– Сонышко! А здорово было бы вот по этой дороге пойти в небеса и посмотреть оттуда на речку, на посёлок, на весь мир. Тебе хорошо, ты летаешь.