Николай Гайдук – Сердце камня. Легенда о СибИрии (страница 11)

– Ага! Твой Славинский сам чудак из чудаков, чтоб не сказать по-другому. Чудаку такому всё нормально. Такому чем смешней, тем интересней.

– Перестань. Он же крёстный, ему здоровье крестника небезразлично. Короче, так давай договоримся: посмотрим, потерпим ещё немного, а там будет видно…

Присматриваясь к неординарному сыну, Алексей поначалу расстраивался, но со временем привык, тем более что внешне Радомирка ничем не отличался от окрестной детворы. С ним охотно играли, тянулись к нему, придумщику и фантазёру, хотя на улицах посёлка находились такие ехидины, кто мальчишку обзывал, стараясь подыскать словцо похлеще. Только на него это не действовало – не обращал внимания. Его иногда поднимали на смех, а вернее пытались. Но и посмеяться, поиздеваться вволю не получалось.

К насмешникам и всяческим ехидным шпилькам Радомирка относился очень спокойно. Его норовили обмазать «дегтярным» каким-нибудь словом, а он стоял, глазами хлопал и улыбался, дразня ровным и плотным рафинадом зубов. И глаза у него улыбались – лазурный свет лучился солнечными искорками, играющими на ресницах, будто капли влаги золотой.

Поначалу такая реакция не столько изумляла, сколько раздражала сверстников и переростков, выступающих заводилами зубоскальства. Но со временем безответность, беззлобность его погасили задиристый пыл главарей-заводил. Они перестали дразниться, потому что парнишка всегда улыбается в ответ. Другое дело, если бы он дулся как мышь на крупу или в драку полез бы, а так – неинтересно.

Впрочем, появилось и ещё одно немаловажное обстоятельство, заставлявшее окрестных отчаюг не портить отношения с ним.

У Радомирки открылись необыкновенные способности, приводящие мальчишек и девчонок в «священный» трепет.

Глава седьмая. Ключ на глубине

1

Лето было в тот год в таком ошалелом разгаре – спички на открытом месте боялись оставлять, чтобы, не дай бог, не вспыхнули.

В полдень калёное солнце аж позванивало в зените, кочегарило так, что смола из деревьев янтарными жуками выползала и камни потрескивали, как в бане на каменке, когда туда из ковшика плесканут водицы, на травах настоянной: воздух становится духмяный, хмелящий.

Над рекою ленивое марево стекловидно подрагивало. Бабочки, стрекозы, слепни, пауты и всякая другая мелюзга докучливая – всё куда-то попряталось. И птицы молчали, будто в горле у них пересохло. И даже за домами в синеватой затени листва на кустах, на деревьях повисла, точно варёная.

В этот золотисто-жаркий час по улице посёлка расхлябанной походочкой прошёл самоуверенный подросток по имени Эрик по прозвищу Рыжик: мало того что волос рыжий, у него и уши необычные – как два округлых рыжика.

Эрик постряпушку на ходу дожёвывал – крошки прилипли к подбородку, к рубахе на груди.

В калитку Причастиных он вошёл, соблюдая меры предосторожности: постоял, позыркал по сторонам, убедился, что собака на привязи, и только тогда двинулся дальше – за угол дома, где палисадник.

Радомирка сидел в тени на старом спиле дерева – на коленях раскрытая книжка. Читая, он так глубоко погружался в происходящие на страницах события – трудно дозваться порой.

– Чударик! Читака! – окликнул приятель. – Айда купаться!

Вместо ответа Радомирка перелистнул страницу, с которой взлетела то ли пчела, то ли крупная муха.

Эрик ближе подошёл, стукнул по плечу.

Мальчик вздрогнул, выныривая из глубины приключенческой книги.

– Рыжик? Ты? Привет! Что? Купаться? Хорошо. Только дочитаю, тут немного.

Поддёрнув штанцы на худом животе, приятель жёлтые крохи от постряпушки смахнул с подбородка и рубахи.

– А что там у тебя? Что за фигня?

– Роберт Стивенсон. – Мальчик показал обложку. – «Остров сокровищ».

– Бросай этого робота. У нас там свои острова и сокровища.

– У нас такого нету. – Пошелестев страницами, Радомирка отыскал нужное место. – Вот, смотри. И здесь дракон.

– Где? Чего? Какой дракон?

– А вот, послушай: «Остров… напоминал жирного дракона, вставшего на дыбы».

Приятель несколько секунд бестолково смотрел.

– Ты идёшь купаться или нет?

– А без меня там что? Вода не мокрая?

Рыжеголовый хохотнул, показывая крупные, но очень редкие зубы – такие редкие, будто они выросли «через одного».

– Водичка мокрая, да только надо греть. А ты горячий малый.

– А кто из нас рыжий?

– А это при чём?

– Так у тебя же голова горит, как эта… как лампа керосиновая. Иди, я дочитаю – догоню.

2

Ребятня при хорошей погоде страсть как любила купаться возле Красной скалы – напротив старой поселковой электростанции. А неподалёку в реку там зашёл бык-ледорез, по весне отчаянно бодающийся с такими могучими льдинами, от которых он покряхтывал и только что не мычал.

Проверяя себя на смелость или «выбражая», выпендриваясь перед девчонками, здешние сорванцы ловко и лихо забирались на холку быка, нежились на солнцем нагретых ржавых металлических листах и проходили к деревянному носу, окованному железом, поржавевшим от времени так, будто бычья морда тёмно-жёлтой шерстью обросла. В носу быка поблёскивало тяжёлое металлическое кольцо для швартовки – в старину кольцо такое называли «рым», крёстный говорил. А поскольку тут никто давно не швартовался, кольцо изрядно погрызла ржавчина, кое-где прикидываясь позолотой.

Когда с верхотуры быка поглядишь – сразу видно, какая прозрачно-хрустальная и величавая красавица Тея. Солнечные пятна, будто родинки, виднелись на теле реки. Рыбёшка виднелась – то поодиночке постреливала зябкую хрусталь, то косяком проходила, сверкая серебристыми боками, работая красноватыми жабрами. Виднелись разноцветные радужные камешки, бусами рассыпанные на груди красавицы, эти бусы так отчётливо заметны в глубине – можно их пересчитать, а при желании можно любую бусину достать. Только они, эти бусы, когда высыхают, становятся непривлекательными, неинтересными. Примерно такие же печальные метаморфозы происходят с выловленной рыбой. Хариус, ленок, таймень в реке ходят нарядные, как женихи, а выдернешь на берег – и хана: наряды обсохнут, потускнеют, скукожатся. Так порою думал Радомирка, когда забирался на холку быка и любовался рекой.

Для поселковых пацанов нырнуть с быка считалось верхом отваги и дерзости. Глубокий, тихий омут под быком чернел густой смолою – дух захватывало. Казалось, в этом омуте все черти водятся. Сидят на дне и ждут – за ногу ухватить, защекотать до смерти. Перед прыжком, чего греха таить, жуть охватывала сердце смельчака. Но пойти на попятную – со стыда потом сгореть на берегу, где стояли местные девчонки, любовались геройством своих подрастающих женихов. Так что – кровь из носу надо прыгать.

3

Радомирка в тот день зачитался, увлёкся – дело привычное. Покупаться или просто прогуляться по речному берегу он собрался, когда солнце, будто сварившись в собственном соку, вяло склонялось к «вечерней» горе, зубцами елей вонзившейся в небо на западе.

Неподалёку от старой электростанции он услышал скулёж собаки, раздающийся где-то между лодочными будками, стоящими на берегу напротив быка-ледореза. Подойдя поближе, Радомирка заглянул за деревянные туши лодочных будок, похожих на большие спичечные коробки, коряво пронумерованные, обвешанные гирями увесистых замков.

Между будками скулила не собака – Рыжик по-собачьи сидел на четвереньках и поскуливал, грязным кулаком размазывая слёзы.

– Эрик! Ты чего это? – изумлённо спросил Радомирка, впервые видя слёзы «атамана», привыкшего повелевать пацанами. – Что случилось-то?

Замолкая, Эрик мельком глянул и отвернулся, пряча заплаканную физиономию.

Затрещала галька, зашуршал песок.

Кто-то сбоку подошёл, вздохнул:

– Рыжика сегодня будут убивать.

– Кто? За что?

– Этот разиня ключ от лодки потерял.

– А что за ключ?

Продолжая сидеть между будками, Рыжик неохотно стал рассказывать:

– Ключ обыкновенный, жёлтый такой. Батя лодку давал Смирнову. Тот встретил меня, ключ отдал, чтоб я вернул отцу.

– Понятно. А как потерял-то? Где он был у тебя? – заинтересовался Радомирка.

– На красной верёвочке он. Я повесил на шею и позабыл.

Тот, кто сбоку подошёл, громко возмутился:

– Ты всё нырял и нырял, всё прыгал с быка, форсил перед девчонками. Дофорсился, нечего сказать. Батя башку открутит, будешь знать.

– Подожди, – попросил Радомирка, – может, найдём.

– Где? Где ты в речке найдёшь? Проще иголку в стогу.

Немного отдалившись, Радомирка присел на прибрежный валун и о чём-то глубоко задумался, глядя на воду, где золотились десятки и сотни разнообразных «ключиков» – над горами закат распожарился. Туман вдали белел, космато выходя из тёмно-голубой тайги. Рыба, как всегда перед сном, играла, или «плавилась», как тут говорят, – озоровала от переизбытка сил, резво хватала насекомых, упавших на зеркальную поверхность. Ласточки-береговушки с мелодичным писком проносились над рекой – крылышками воду едва не черпали.

Воздух сгущался, начинало темнеть. Розовато-багряная полоска зари истаивала за деревьями, превращаясь в короткие рваные ленточки. Друзья-приятели, приглушённо переговариваясь, по домам разбредались.

Эрик, перестав скулить за лодочными будками, вышел на берег, утёрся рубахой, которую до сих пор не надел. Что-то ворча и сплёвывая, уселся верхом на бревно, половодьем прибитое – гладенькое, ровное, до белизны обструганное льдинами.

Луна всё выше, выше поднималась, высветляя далёкие скалы и косматые головы задремавшей тайги. Перспектива сидеть тут всю ночь и скулить на луну Эрика не устраивала. Он поднялся, поддёрнул штаны с пузырями на месте коленок и обречённо поплёлся по берегу, волоча свою рубаху за рукав, словно большую подбитую птицу.