Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 77)
Пытаясь поднять свой авторитет, Н. И. Ежов выступил с инициативой переименования Москвы в Сталинодар. Мотивировалось это «просьбами трудящихся».
«Член ВКП(б) житель Москвы Д. Зайцев в своём обращении от 28 декабря 1937 года к наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову писал (обращение хранилось в архиве ЦК КПСС): «Теперешняя социалистическая Москва, являющаяся колыбелью грядущего коммунистического общества, должна стать исторической вехой великой сталинской эпохи… Гений Сталина является историческим даром человечеству, его путеводной звездой на путях развития и подъёма на высшую ступень. Поэтому я глубоко убеждён в том, что всё человечество земного шара нашей эпохи и всё человечество многих будущих веков с удовлетворением и радостью воспримет переименование Москвы в Сталинодар. Сталинодар будет гордо и торжественно звучать многие тысячелетия, ибо он понесёт в века торжество и гордость героических побед нынешних поколений, и миллионы беззаветно преданных делу коммунизма людей в этом торжестве будут видеть плоды своей борьбы, своего труда. И каждый гражданин нашей Родины будет горд тем, что имя великого Сталина будет прославлено на скрижалях города, являющегося колыбелью мирового коммунизма».
Но переименованию столицы СССР в Сталинодар категорически воспротивился сам Сталин, и ежовская инициатива была отвергнута.
И тут случилось событие, которого окончательно подорвало доверия Сталина к Ежову. 13 июня 1938 года сбежал в Маньчжурию начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшков. Он захватил с собой и опубликовал за границей письмо в ЦК ВКП(б) бывшего помощника командующего ОКДВА по ВВС А. Я. Лапина покончившего с собой в хабаровской тюрьме 21 сентября 1937 года. В этом письме Лапин писал, что все его показания являются ложью и были получены в результате избиений. Является ли это письмо тем самым, которое приводится в биографическом энциклопедическом словаре «Империя Сталина» неясно: «В найденной после его смерти записке говорилось: «Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чём не виновен»»[238].
А Сталин верил этим показаниям, присланным Ежовым, о чём свидетельствуют его пометки на протоколе допроса Лапина. То есть Ежов и его аппарат имели возможность манипулировать мнением Сталина и его ближайших соратников. Сталин рассматривал «признания» Лапина как свидетельство о реальном заговоре. Хотя сейчас понять, был ли он на самом деле, невозможно. Все признания в протоколе самопроизвольны и не производят впечатления правдивых. Отвечая на самый общий вопрос, Лапин «признаётся» подробно в том, о чём не спрашивали. А это явный признак режиссуры.
Сталину, как и любому другому человеку, для принятия решения необходима информация. А всю информацию о заговорах он узнавал от функционеров НКВД. Какие сведения до Сталина доходили, на те он и реагировал. Если отовсюду дружно сообщают, что кругом враги и заговорщики и нужно срочно расстреливать их в несудебном порядке, а иначе немедленная гибель СССР и социализму, то Сталин как вождь СССР и принимал решения о санкционировании бессудных расстрелов для спасения страны и партии. А то, что эти сведения оказались в значительной степени фальсифицированными, а «признания» выбитыми это следствие монополизированной бюрократической системы управления обществом в СССР. То есть, метод Ежова, отбиравшего для вождя определенные аргументы, до поры, до времени был эффективен. К тому же, Сталин сам требовал находить шпионов и заговорщиков. Вот их и находили. А если не находили, то фабриковали.
И вот доверие Сталина наркому поколебалось. Дело в том, что факт бегства Люшкова Ежов не мог скрыть, как скрывал выбивание «признаний». Об этом событии уже сообщали из-за границы, а Сталин имел доступ к иностранным источникам, в отличие от массы рядовых граждан СССР. Если бы заграничная информация поступала к Сталину только через государственный и партийный аппарат, не исключено, что он и о бегстве Люшкова ничего бы не узнал.
После бегства Люшкова Ежов стал пьянствовать ещё больше. В рабочее время пил у себя в кабинете или на конспиративной квартире, а после работы дома или на даче.
Кстати, Ежов не посылал в ЦК ВКП(б) показания об участии Люшкова в «заговоре Ягоды», а когда об этом сообщил на допросе сам Ягода, Ежов приказал передопросил его и получить показания о неучастии Люшкова в заговоре. Что и было сделано. «16 апреля, заместителя Люшкова М. А. Кагана вызвали в Москву и по прибытии арестовали. По словам Фриновского, это было сигналом Люшкову покончить с собой, но тот не отреагировал. Повторным сигналом стала телеграмма, посланная Люшкову Ежовым в конце мая 1938 года…
Текст шифротелеграммы № 1155, отправленной Люшкову в Хабаровск 26 мая 1938 года, вполне мог его насторожить: «Учтите что в ближайшее время в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД предполагаем вас использовать в центральном аппарате, подбираем вам замену…» И ни слова не говорилось на какую должность его прочат. А между тем замену-то уже подобрали, в тот же день, 26 мая, было принято решение Политбюро об освобождении Люшкова от должности начальника УНКВД по Дальневосточному краю и назначении на его место Г. Ф. Горбача. 28 мая Люшков откликнулся бодрой телеграммой, заверяя Ежова в преданности: «Считаю за честь работать Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний»…
По показаниям Фриновского, Ежов, докладывая Сталину о предательстве Люшкова, не сказал ни слова о телеграмме и о поступивших ранее показаниях против Люшкова. После побега последнего Ежов беспокоился, как бы не обнаружился его обман. Поступок Люшкова стал для Сталина большим ударом. Предателя такого высокого уровня ещё не бывало. Кроме того, Люшков много знал и мог выдать государственные тайны. Ещё Ежов боялся, что, узнав о телеграмме, её могут воспринять как сигнал Люшкову к бегству, и это сделает его соучастником» (Петров Н. Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. Стр. 362 – 364). 17 июня 1938 года для проведения массовых арестов на Дальнем Востоке после бегства Люшкова отправился первый заместитель НКВД СССР Михаил Фриновский. Когда он в конце августа вернулся в Москву, такую же должность уже занимал Л. П. Берия.
Сталин и политбюро в то время уже пытались остановить безудержный террор. Для нейтрализации «ежовцев» вождь выдвинул в августе 1938 года Лаврентия Берию 1-м заместителем наркома внутренних дел. И вскоре массовые репрессии были свёрнуты, Ежов смещён с должности наркома внутренних дел, а этот пост занял Берия. Приведу несколько цифр. В 1937 году, когда Ежов возглавлял НКВД, осуждено 790 665 человек и приговорено к высшей мере 353 074. В 1938 году были осуждены 554 258 человек и приговорены к расстрелу 328 618 человек. В 1939 году, когда наркомом стал Берия, аресту подверглись 63 889 человек, а к высшей мере приговорили 2 552 человека. Цифры из справки и. о. начальника 1-го спецотдела МВД СССР полковника Павлова, напрвленной Хрущёву и Маленкову 11 декабря 1953 года[239].
8 сентября 1938 года Фриновский получил назначение наркомом ВМФ СССР и Берия остался единственным первым заместителем наркома Ежова. Ветер переменился.
Опытный аппаратчик, Ежов прекрасно понимал, что это значит, но сделать ничего не мог. Понимали это и его ставленники. Так, тот же Фриновский советовал своему шефу «держать крепко вожжи в руках. Не хандрить, а крепко взяться за аппарат, чтобы он не двоился между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат». Более того, по совету того же Фриновского Ежов передал Сталину имеющиеся у него компрометирующие Берию материалы. Но в сложившейся ситуации даже этот шаг ничего не смог изменить. Берия сразу же начал аресты руководящих сотрудников НКВД: начальника отдела Транспортного управления НКВД А. П. Радзивиловского, начальника Транспортного управления НКВД Б. Д. Бермана, начальника сталинградского УНКВД Н. Д. Шарова и других. Ежов ответил на это десятидневным запоем и с его санкции после почти годичной проволочки 22 августа 1938 года расстреляли Л. Е. Марьясина. В конце октября 1938 года были арестованы начальники отделов НКВД: Иностранного – З. И. Пассов, Контрразведывательного – Н. Г. Николаев-Журид, Тюремного – Н. И. Антонов-Грицюк и др.
Драма личная и политическая
В середине августа 1938 года Ежов уличил в измене свою жену, свидание которой с писателем М. А. Шолоховым в номере гостиницы «Националь» было записано 1-м Отделом оперативной техники и доложено наркому. Вот показания З. Ф. Гликиной: «На другой день (после свидания с Шолоховым) поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уж было лечь спать. В это время приехал Н. И. Ежов. Он задержал нас и предложил поужинать с ним. Все сели за стол. Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников. Далее события разворачивались следующим образом. После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах и, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?» После отрицательного её ответа Ежов с озлоблением бросил его (т. е. документ) в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»