Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 79)

То есть, до Сталина реальная информация дошла только через 1 год и 4 месяца после приказа Ежова № 00447.

Такое явление стало возможным из-за сверхцентрализации бюрократического аппарата. Когда всё решалось в одном месте – политбюро ЦК ВКП(б), всё должно было проходить через вождя… При такой централизации руководитель попадает в зависимость от собственного аппарата. Он может узнать о чём-либо и принять решение только, если ему об этом доложит аппарат.

Поэтому, даже если Сталин не был инициатором террора 1937 – 1938 годов, он всё равно несёт за него свою долю ответственности. Вождь отвечает за всё, что происходит при нём. Тем более, что Ежова он назначил сам. А то, что Ежов мог замыслить захват власти, это тоже следствие сверхцентрализации и кадровая ошибка Сталина…

А вот показания И. И. Шапиро от 29 декабря 1938 года:

«… Заковский. Всем было известно о жутком разложении – бытовом и политическом – Заковского. Заковский иначе не характеризовался (в том числе и Ежовым) как уголовный тип и беспробудный пьяница. Это не мешает тесной дружбе Ежова с Заковским. Последний часто вызывался Ежовым из Ленинграда без всякого дела, «погостить» у него несколько дней. Заковский вскоре назначается замнаркома и начальником Московского УНКВД…

…Ежов утверждал, что ему при назначении Цесарского начальником Московского УНКВД не было известно о том, что Цесарский в прошлом эсер и что его в этом деле «подвели». Это ложь. Ежову было доподлинно известно, что Цесарский в прошлом эсер. Цесарский этого не скрывал, указывал об этом во всех анкетах, на чистках, которые он проходил в присутствии Ежова, на партсобрании в НКВД при выборах парткома, на котором Ежов присутствовал…

При правильном, объективном ведении следствия можно было вскрыть все связи Заковского и других арестованных по его делу, в том числе, возможно, разоблачить и самого Николаева. Однако, следствие по делу ленинградских работников, в том числе и Заковского, поручается Николаеву (Николаев до перевода его в Москву был заместителем Заковского в Ленинграде, куда был назначен лично Ягодой).

Говоря о порядке и системе ведения следственной работы, хочу отметить, что главное внимание в следственной работе обращалось не на полное выявление всех связей и конкретной преступной вражеской работы того или иного арестованного, а на быстрое получение личного признания арестованного, в виде заявления на имя Ежова. Причём ставился даже срок для получения такого признания. Так, Ежов вызывал вечером начальника отдела… и давал указания: «Вот арестован такой-то, поезжайте в Лефортово, и чтобы к утру было его заявление для посылки в ЦК».

Если в начале Ежов ещё интересовался следственной работой, часто ездил в Лефортовскую тюрьму, вызывал арестованных к себе, обходил отделы, где допрашивались арестованные, вызывал к себе работников, непосредственно ведущих следствие, то в последнее время (примерно за последние полгода) он вовсе отстранился от этого дела…

Вообще отстранился от руководства следственной работой, уже не говоря об агентурной, которой никто вообще не занимался…

Всё было направлено не на то, чтобы по-настоящему громить врагов, а на то, чтобы всячески показать ЦК и Правительству «внешнее благополучие» и «кипучую деятельность» НКВД: послать стилистически красиво составленный протокол, представить, как много дел передано на рассмотрение Военной Коллегии, быстро, в течение буквально пары часов получить признание арестованного и послать заявление в ЦК и т. д.

Всякий материал, который каким-то образом мог бы показать отрицательные стороны руководства НКВД, тщательно скрывался.

Я уже в предыдущие разы показывал, что в ЦК посылались копии почти всех телеграмм нач. УНКВД, в которых отмечалась положительная их работа. Но зато в ЦК не была послана ни одна телеграмма Фриновского о вражеской работе Люшкова на Дальнем Востоке, – это тщательно скрывалось от ЦК.

Или такой факт. После заседания Военной Коллегии Белов (бывший командующий Белорусским военным округом) подал через председателя суда Ульриха заявление на имя тов. Сталина, в котором он просил уделить ему несколько минут для передачи чрезвычайно важного сообщения государственного значения. Докладывая Ежову о том, как прошло заседание Военной Коллегии, я между прочим доложил ему и о заявлении Белова. Ежов страшно разозлился: «Зачем приняли от него заявление, поезжайте сейчас в Лефортово, возьмите у Ульриха и привезите мне это заявление. Я выполнил поручение Ежова, получил у Ульриха заявление Белова и привёз его Ежову, полагая, что Ежов его направит срочно в ЦК. Заявление это тов. Сталину не было передано (я это заявление через долгий промежуток времени видел среди бумаг Ежова), сам Ежов даже не вызывал и не опросил Белова по поводу его заявления и Белов в тот же вечер был расстрелян…

Ежов много пил. Уезжая с кем-нибудь после работы домой или на дачу, часто пили до утра, и он являлся на работу на другой день больным и разбитым. Часто после обеда приезжал в наркомат в полупьяном состоянии и в таком виде принимал сотрудников… Когда он ездил на Украину (кажется в марте 1938 года), ездившие с ним рассказывали, что всё время пил, устраивал банкеты… Приехал он с Украины совсем больным. Приезжая после пьянки на работу (а приезжал он очень поздно, в 3 – 4 часа дня), требовал крепкого кофе, боржом, делами не занимался, почты не принимал, всё больше лежал…

Существовал порядок, при котором законченные следствием дела докладывались специальной комиссии при НКВД (Фриновский, Ульрих, Рогинский), которая определяла направление дел в судебные органы. Списки лиц, подлежащих суду Военной Коллегии, представлялись затем на утверждение соответствующих инстанций, после чего дела передавались на рассмотрение Военной Коллегии. Однако, вопреки существовавшего порядка, были случаи, когда Ежов требовал от Тюремного отдела списки арестованных и только по этим спискам самолично определял, какие дела передать на рассмотрение Военной Коллегии, не справлялся предварительно – закончены ли следствием эти дела, нужны ли ещё арестованные по этим делам для дальнейшего следствия, подсудны ли они Военной Коллегии, и т. д. На основе его пометок составлялись списки лиц, подлежащих суду Военной Коллегии, которые (списки) Ежов представлял на утверждение инстанции.

В составленные таким образом списки включались арестованные, следствие по которым не только не было закончено, но даже по существу ещё не начиналось, лица, которые не подлежали вообще суду Военной Коллегии и т. д. Для отделов такие списки являлись полной неожиданностью, так как они с ними даже не согласовывались… Такая вредительская практика приводила к тому, что ряд крайне важных и интересных для следствия дел смазывались, комкались и по ним по существу ничего не выявлялось, а наряду с этим в тюрьмах сидели арестованные, которые в течение года ни разу не допрашивались (как, например, Степанов)»[243].

Упоминаемый тут Цесарский также был приведён Ежовым из ЦК ВКП(б).

Берия против Ежова

Тучи над головой наркома сгущались. План охраны правительства на 7 ноября 1938 года Берия отклонил. Начальник Отдела охраны И. Я. Дагин обратился к Ежову. В ночь с 4 на 5 ноября Ежов и Берия были у Сталина. Берия потребовал арестов заговорщиков из НКВД и получил согласие вождя. Возражения Ежова были проигнорированы. 6 ноября начальник Управления комендатуры Кремля Ф. В. Рогов вызван к Берии. Полагая, что его арестуют, он предпочёл тут же застрелиться. Начальнику Управления НКВД по Ленинградской области М. И. Литвину Ежов позвонил 10 ноября и вызвал его в Москву. Литвин попросил отложить поездку на 3 – 4 дня. Ежов настаивал на срочном приезде. На следующий день Литвин сам позвонил Ежову и снова выяснял, нельзя ли задержаться. Ежов ответил отказом. 12 ноября, за несколько часов до выезда в Москву, М. И. Литвин застрелился. 14 ноября Ежов позвонил наркому внутренних дел Украины А. И. Успенскому и вызвал его в Москву. Успенский предпочёл скрыться и подался в бега. Причём он пытался создать впечатление, что утопился. Видимо, чтобы его не искали. Арестовали его только 16 апреля 1939 года в городе Миассе на Урале. Бегство Успенского, который, как и Люшков был ставленником Ежова, окончательно скомпрометировало «зоркоглазого и умного наркома» в глазах Сталина.

Большинство руководителей НКВД были арестованы. Это были: начальник 1-го спецотдела (до октября 1938 года – начальник Секретариата НКВД) И. И. Шапиро, начальник Главного управления лагерей И. И. Плинер, нарком внутренних дел Азербайджана М. Г. Раев и другие. Был арестован и заместитель наркома водного транспорта Ежова Е. Г. Евдокимов. С этого момента с Ежовым в НКВД уже не считались и докладывали не наркому, а Берии. 3 октября 1938 года ставленник Ежова, заместитель наркома внутренних дел С. Б. Жуковский был снят с этого поста, а 22 октября того же года он был арестован. 15 ноября 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) приостановило рассмотрение дел на тройках в упрощённом порядке. Незамедлительно прекратился массовый террор.

15 ноября 1938 года И. Я. Дагин дал показания на Ежова:

«Работая на периферии, я представлял себе, что с приходом в НКВД Ежова, а вместе с ним группы партийных работников, в работу Наркомвнудела будет внесен дух партийности, что Ежов по-новому перестроит всю чекистскую работу. Однако, приехав в Москву я убедился, что ничего похожего на партийность в НКВД не внесено и сам Ежов свою партийность на работе в НКВД утратил. За все 17 месяцев моей работы в Москве, по моим наблюдениям не было дня, чтобы Ежов не пьянствовал, но ни разу он не болел, как это сообщалось друзьям и отмечалось во врачебных бюллетенях. Пил Ежов не только дома, на даче, но пил и в кабинете. Были случаи, когда после изрядной выпивки в кабинете, он уезжал в Лефортово на допросы, чаще всего уезжал с Николаевым. Коньяк доставлялся в кабинет к Ежову через Шапиро. Очень часто вместе с Ежовым, к нему на дачу или на квартиру, уезжали Вельский, Фриновский, Маленков и Поскребышев, а в последнее время – Евдокимов. Фриновский говорил мне не раз, что сам он заболевал после каждой такой выпивки, у него обострилась малярия, Фриновский ходил совершенно разбитый и жаловался: «Я не знаю, он (Ежов) сведет меня с ума, я не в силах больше». Тоже самое говорил Вельский, заявляя: «Я не в силах больше так пить». Фриновский и Вельский говорили: «мы едем для того, чтобы отговорить Ежова, а получается, что он нас насилует».