Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 78)

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине. Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из её рук документ и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием… я поняла, что он является стенографической записью всего того, что произошло между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал избивать её кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моём вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату»[240]. В сентябре Е. С. Ежова была отправлена в крымский санаторий. 29 октября Ежов поместил жену в подмосковный санаторий имени Воровского. У неё появились галлюцинации, навязчивые идеи.

23 октября 1938 года Сталин встречался с Шолоховым. «Полчаса они беседовали вдвоём, затем, во время разговора в кабинет был приглашён Ежов. Очевидно, его присутствие было связано с заданием И. С. Погорелову, который по приказу НКВД собирал компромат на Шолохова для обоснования ареста. Вероятно, Сталин дал Ежову указание немедленно разобраться и доложить. Через неделю, 31 октября, в кабинете Сталина состоялось заседание, которое продолжалось больше двух часов; на нём присутствовали Сталин, Молотов, Маленков, Ежов, Шолохов, П. К. Луговой (секретарь Вёшенского райкома партии, освобождённый из-под ареста благодаря ходатайству Шолохова), Погорелов и четыре сотрудника местного НКВД. По воспоминаниям Лугового, Шолохов жаловался на преследования со стороны НКВД, который стряпает ложные свидетельства, «доказывающие», что он враг народа. Сталин спросил у одного из работников НКВД, давали ли ему указание оклеветать Шолохова и давал ли он какие-либо поручения Погорелову. Тот ответил, что такие указания он действительно получал, и что они были согласованы с Ежовым. Ежов, однако, возразил, что он подобных распоряжений не делал. По воспоминаниям Погорелова, Сталин добавил, что Евдокимов дважды запрашивал его санкцию на арест Шолохова, но Сталин отклонил прошение как необоснованное»[241].

Постепенно выяснялось, что Ежов утаивал от Сталина сводные данные о количестве расстрелянных. Сталин должен был помнить первоначально утверждённые лимиты на расстрелы: они насчитывали десятки тысяч человек. А ежовский НКВД расстрелял сотни тысяч!

Но скрыть от вождя эти цифры не удалось. О содержании справки, припрятанной Ежовым, мог знать начальник 1-го спецотдела И. И. Шапиро. Его арестовали 13 ноября 1938 года по приказу Берии. 15 ноября Сталин узнал о реальных размерах «большого террора» и с 16 ноября деятельность «троек» была прекращена.

На допросе, который вели Берия и Кобулов 18 ноября 1938 года, Шапиро дал такие показания:

«Ещё при Заковском УНКВД по Московской области был арестован некий гражданин. По следственным материалам устанавливалось, что он – поляк, служил в польской армии и переброшен в СССР в шпионско-диверсионных целях. В соответствии с этими данными арестованный во внесудебном порядке был приговорён к высшей мере наказания. При опросе арестованного перед его расстрелом выяснилось, что он в Польше никогда не жил, ни в каких армиях не служил, по национальности – русский, а не поляк, несколько десятков лет живёт и работает на Мытищинском заводе.

В связи с расхождением между следственными материалами и данными опроса арестованного – расстрел был приостановлен, произведённая затем проверка полностью подтвердила слова арестованного. Оказалось, «липовое» дело, а человека чуть было не расстреляли. Арестованный сотрудник УНКВД по Московской области, который вёл следствие, признался в том, что он действительно сфальсифицировал это дело, что таких прямых случаев фальсификации и подлога, по его собственному признанию, у него было восемь.

По Москве имел место и другой случай, когда начальник районного отделения (кажется в Кунцеве) для того, чтобы приобрести квартиру, подвёл под массовую операцию по полякам её жильцов, хотя арестованные никакого отношения к полякам не имели.

Из УНКВД по Свердловской области представлялись на рассмотрение следственные дела, в которых фигурировали поляки, а на поверку многие оказались русскими. Такие же случаи имели место по ряду других областей.

Из ДВК по телеграфу представили на рассмотрение внесудебным порядком справки на арестованных, по которым, якобы, следственные дела уже закончены. В действительности же, в момент представления справок люди ещё ни разу не допрашивались.

Другого порядка извращения заключались в том, что по операциям по контрреволюционным националистическим формированиям (латыши, поляки, румыны) арестовывались в преобладающей степени русские или украинские колхозники, рабочие и т. д.

Допускались злоупотребления при применении особых мер воздействия к арестованным, что делалось без соответствующей санкции руководства УНКВД, без того, чтобы имелись прямые данные о шпионской или террористической работе арестованного и т. д.

Организационно совершенно не был разработан вопрос о порядке рассмотрения дел по массовым операциям. Ежовым была установлена следующая практика: область представляет короткую справку по следственным делам в центр, где справки рассматриваются и по ним выносятся решения, которые подписываются наркомом или его заместителем, а затем прокурором Союза или его первым заместителем.

Такой порядок не мог ни привести и фактически привёл к прямому штампованию предложений, представляемых областными УНКВД.

До марта 1938 года все следственные справки по массовым операциям рассматривались по поручению Ежова двойкой в составе Цесарского и Минаева. Рассмотренные ими дела с судебными определениями оформлялись в виде протоколов, которые без всякой проверки, даже без читки автоматически подписывались Ежовым и также механически подписывались Вышинским.

После ухода Цесарского (а к этому времени скопилось свыше 100.000 следственных справок) к рассмотрению дел был привлечён ряд начальников отделов (Минаев, Николаев, Журбенко, Фёдоров, Пассов и др.). Однако, положение от этого не изменилось, а только ухудшилось. Начальники отделов считали это дело для себя нагрузкой и старались за один вечер рассмотреть не менее 2 – 3 сотен справок. По существу, это было штампование и утверждение представляемых местами справок без критического к ним подхода, а люди осуждались к расстрелу или 10 годам тюремного заключения.

Рассмотренные дела оформлялись протоколами, которые представлялись на подпись Ежову или Фриновскому (от наркомата) и Вышинскому или Рогинскому (от Прокуратуры), которые подписывали судебные решения, не читая их и не проверяя протоколов.

Вопрос: Из ваших слов следует, что руководству наркомата докладывалось о перегибах в оперативно-следственной практике. Это так?

Ответ: Это точно. Я приходил к Ежову и докладывал ему о допускаемых перегибах по Свердловску, Челябинску, Белоруссии и Алтаю, докладывал ряд заявлений по этому поводу.

Но все сигналы не получали никакого реагирования.

Наоборот. При докладе записки Викторова о крупнейших перегибах в Свердловской области, Ежов зло заявил мне, что «Викторов слишком увлекается в своих сообщениях, что всё это чепуха, не может такого быть».

Помню другой случай, когда в середине 1938 года Ежову было доложено о невозможности рассмотреть все свердловские и челябинские дела (по одной Свердловской области было представлено на рассмотрение 18.000 справок), так как они все, во-первых, носили трафаретный характер, а во-вторых, огромное количество арестованных не подпадало под известные категории.

Ежову предложили для проверки хода операций в Свердловской области, послать туда одного – двух работников, которые разобрались бы со всеми делами на месте. Это предложение Ежовым принято не было. Никого в Свердловск не послали. Должен сказать, что и Фриновский знал об этих фактах, но на них не реагировал.

О ходе оперативно-следственной работы НКВД по массовым операциям ЦК партии информировался неправильно. Я не помню ни одного случая, чтобы в ЦК был направлен какой-либо документ, свидетельствующий об известных перегибах в проведении операций. Наоборот, в ЦК посылались лишь такие документы (справки, меморандумы, докладные записки, сводки), которые характеризовали проведение оперативной работы только с одной положительной стороны. Честно ЦК не информировали о создавшемся положении дел ни Ежов, ни Фриновский.

Решением директивных органов срок окончания массовых операций был определён – 1 мая 1938 года. К этому времени было не рассмотрено, примерно, около 70 тысяч (если не больше) справочных материалов. Тюрьмы были забиты, места требовали быстрейшего рассмотрения представленных справок, т. к. неразрешённые дела тормозили дальнейшую следственную работу, лето было жаркое, арестованные заболевали, умирали.

Вместо того, чтобы принять решительные и быстрые меры к рассмотрению следственных дел, Ежовым было вынесено предложение о продлении сроков операции до 1 августа»[242].