Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 76)
СТЕПАНОВА (заслуженная артистка Республики). «Сообщение о процессе произвело на меня тягчайшее впечатление. Это документ предельного политического цинизма, документ исключительного извращения фактов, например, все то, что в извещении относится к ЛЕНИНУ и началу революции. Если “признание” обвиняемых является человеческим маразмом (правда, неизвестно, как оно вырвано, ибо мы знаем о методах следствия), то само обвинение еще больший маразм. РЫКОВА мы знаем как прекрасного большого человека, как человека огромной честности и любви к народу. Если бы не трагедия современного дня, было бы смешно поверить в виновность такого человека, как РЫКОВ. Такой ужас жить в наши дни клеветы и подлости, когда ложью пытаются оправдать свое наступление. Авторы обвинения перестарались в построении занимательно-сенсационной фабулы. Это пьеса, и пьеса плохая, актерами же будут больные и доведенные до исступления лица. Конечно, теперь можно вытащить из гробов мертвых и объявить их убитыми. Но кто поверит, что ГОРЬКИЙ, больной туберкулезом и доживший до 70-ти лет, с трудом поддерживавший в себе жизнь – пал жертвой террористов – старых членов партии или людей науки, как ПЛЕТНЕВ»[234].
Откликов Сталин получил много – разнообразных, противоречивых.
Методы дознания
К каким трюкам прибегал НКВД в этом деле ярко показывает история с Манцевым. «Показания арестованного МАНЦЕВА относительно сговора БУХАРИНА с «левыми» эсерами о свержении советской власти и аресте ЛЕНИНА, СТАЛИНА и СВЕРДЛОВА не могут быть признаны достоверными, поскольку МАНЦЕВ давал их после того, как был осужден к расстрелу. Из материалов дела на МАНЦЕВА видно, что он был арестован 22 октября 1937 г. по обвинению в принадлежности к троцкистской террористической организации. Признав себя в этом виновным, он показал, что его активной антисоветской деятельности предшествовала борьба против партии в группе т. н. «левых коммунистов», возглавлявшейся БУХАРИНЫМ. Однако о связи БУХАРИНА с «левыми» эсерами в 1918 г. МАНЦЕВ тогда ничего не показывал.
После того как МАНЦЕВ дал такие показания, по протесту Председателя Верховного Суда СССР, приговор о его расстреле был отменен и дело направлено на доследование. Спустя четыре месяца после процесса по делу антисоветского право-троцкистского блока, на котором МАНЦЕВ выступил в качестве свидетеля, он без производства доследования был вновь осужден к высшей мере наказания и 19 августа 1938 г. расстрелян…
Работавшая в 1937–1938 гг. начальником санчасти Лефортовской тюрьмы РОЗЕНБЛЮМ А.А., в 1956 году, на допросе, заявила:
«Работая в санчасти Лефортовской тюрьмы, я видела многих арестованных в тяжелом состоянии после нанесенных им побоев на следствии, в частности, я оказывала медпомощь МАРЬЯСИНУ, который был жестоко избит на следствии. В очень тяжелом состоянии находился в санчасти бывший сотрудник НКВД БЛАТ, который пытался покончить жизнь самоубийством и который был также тяжко избит…
…КРЕСТИНСКОГО с допроса доставили к нам в санчасть в бессознательном состоянии. Он был тяжело избит, вся спина его представляла из себя сплошную рану, на ней не было ни одного живого места. Пролежал, как я помню, он в санчасти дня три в очень тяжелом состоянии…»[235]
На этом процессе разбиралось и обвинение в отравлении Ежова. Подсудимый П. П. Буланов говорил: «Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено Саволайненом в присутствии меня и Ягоды. Это было 29 сентября. Ягода сказал мне, что это опрыскивание нужно делать 5 – 6 – 7 раз, что и было сделано. Я два или три раза приготовлял большие флаконы этого раствора и передавал их Саволайнену. Распрыскивал тот из пульверизатора. Помню, что это был большой металлический баллон с большой грушей. Я знаю этот пульверизатор, он был в уборной комнате у Ягоды, заграничный пульверизатор. Второй и третий раз разбрызгивание производил Саволайнен в моём присутствии, остальные разы без меня. Обо всём он говорил и мне, и докладывал Ягоде.
Должен ещё добавить, что 28 сентября, когда был этот разговор, Ягода вынул из своего шкафчика, где у него находилось много каких-то вещей, в частности, пузырьков, и передал мне две ампулы, по внешнему виду нерусского производства, сказав мне при этом: это – яды, которые нужно разбрызгивать одновременно с ртутным раствором. Что это было, как это называлось, я не знаю. Я это передал Саволайнену, и тот разбрызгал вместе с ртутным раствором.
Вот всё, что мною сделано в части покушения на жизнь Николая Ивановича Ежова»[236].
Об этом процессе тот же казахский акын Джамбул сочинил стихотворение под броским названием «Уничтожить»:
Ежову приходилось скрывать от Сталина деликатные особенности своей борьбы с заговорщиками. «Начальник Ленинградского управления НКВД Л. М. Заковский, человек Ежова, спускал подчиненным квоты на массовые аресты партийных руководителей и рядовых партийцев, видимо без санкции ЦК, и к апрелю 1938 г. ленинградские тюрьмы оказались опасно переполнены. В этом случае, как и в других, Ежов пытался не допустить, чтобы о нарушениях законности его подчиненными сообщили Сталину, и доходил даже до перехвата адресованных генсеку писем с жалобами. Стремясь защитить «перегибщика» Заковского, он перевел его в Москву, дабы убрать с места преступления. Маневр не удался. Сталин велел Заковского снять и арестовать. В конце 1937-го и в 1938 г. Ежов и Фриновский часто сдавали кого-нибудь из своих, чтобы объяснить перегибы в ходе массовых операций. Заковского сняли 14 апреля 1938 г., его помощников арестовали вместе с ним. Летом 1938 г., когда заместителем наркома внутренних дел назначили Берию, Ежов и Фриновский решили быстренько расстрелять уже арестованного «своего» Заковского, а также С. Н. Миронова и других, пока Берия не занялся ими»[237].
Ежов манипулировал репрессиями с целью как минимум повысить собственную значимость и увеличить свою власть, а как максимум – мог вынашивать планы поставить НКВД под своим управлением выше ЦК. В стремлении поставить органы госбезопасности над партией признавались впоследствии и многие арестованные чекисты ежовского призыва.
Возможна и заговорщическая деятельность Ежова с целью захвата власти в СССР с помощью аппарата НКВД и группы работников ЦК ВКП(б). Впоследствии аналогичный заговор с целью захвата власти и – возможно – реставрации капитализма проводил председатель КГБ Ю. В. Андропов. Но заговор Андропова проявился явно, а заговор Ежова был разгромлен и тогда реставрация капитализма номенклатуре не удалась.
Начало конца
На волне массового террора НКВД во главе с Ежовым стал играть слишком большую роль в политике и это грозило утратой власти партийно-государственному руководству во главе со Сталиным. Возникло естественное подозрение, что Ежов или его ставленники в НКВД готовили государственный переворот. Нарком располагал в своем ведомстве верными людьми, группировками, на которые он опирался. Это, по большей части, чиновники, приведённые им из ЦК ВКП(б) и чекисты с Северного Кавказа и из Ленинграда.
К середине 1938 года «мавр» выполнил свою миссию. Первым признаком того, что карьера Ежова подошла к концу, стало его назначение в апреле 1938 года наркомом водного транспорта (пока что по совместительству с НКВД). В том же апреле вышел скандал в Орджоникидзевском краевом управлении НКВД. Начальник этого управления П. Ф. Булах превышал лимиты на расстрел, многие подследственные не доживали до суда, погибая от избиений. Был даже случай, что дело было отправлено на доследование Военной коллегией Верховного суда, но вместо доследования, обвиняемые были расстреляны по приговору «тройки». Булах был арестован 25 апреля 1938 года и расстрелян 28 июля того же года.
Войдя в раж, Ежов готовил арест большинства членов Политбюро, которые, по своим каналам, узнали об этом. Это вызвало неожиданно сплоченное противоборство всего окружения Сталина. Нарком обороны Клим Ворошилов заявил, что «убьет собаку Ежова на Старой площади». Ежову даже пришлось прятаться от Ворошилова. И дело не только во мнении Ворошилова, против наркома выступало большинство сталинского Политбюро, к которому не мог не прислушиваться и сам вождь. Он не мог не считаться с мнением большинства соратников. К тому же, тот факт, что Ежов поднял руку на ближайших, многолетних соратников Сталина, косвенно свидетельствовал о том, что он может играть в двойную игру, постепенно подбираясь к власти в ЦК.