Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 66)

На следствии выяснилось, что Нахаев был недоволен внутренней политикой (коллективизацией, низким уровнем жизни трудящихся). В 1927 году он вышел из рядов ВКП(б) в знак протеста против исключения из неё лидеров оппозиции. После окончания Ленинградской артиллерийской школы имени Красного Октября демобилизовался из РККА. Попытка организации восстания против режима Сталина связана с тяжёлым материальным положением Нахаева. После демобилизации он не мог найти руководящую работу. С 1931 года А. С. Нахаев был слушателем вечерней военной академии, после окончания которой рассчитывал хорошо устроиться. Но бедность и отсутствие жилья (он с женой снимал угол в 4 м² у крестьянина в селе Жулебино) подтолкнули Нахаева к мятежу.

Для расследования была создана комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с Лазарем Кагановичем и Валерианом Куйбышевым. Уже 8 августа 1934 года Сталин писал Лазарю Моисеевичу:

«Дело Нахаева – сволочное дело. Он конечно (конечно!), не одинок. Надо его прижать к стенке, заставить сказать – сообщить всю правду и потом наказать по всей строгости. Он, должно быть, агент польско-немецкий (или японский). Чекисты становятся смешными, когда дискутируют с ним об его «политических взглядах» (это называется допрос!). У продажной шкуры не бывает политвзглядов – иначе он не был бы агентом посторонней силы. Он призывал вооружённых людей к действию против правительства, – значит, его надо уничтожить. Видимо, в Осоавиахиме не всё обстоит благополучно»[220].

Что в этом письме бросается в глаза? Прежде всего, что Сталин заранее предвосхищает результаты расследования. Он выражает уверенность, что Нахаев не одинок, то есть следователи должны обнаружить заговор. Затем, хотя Сталин сначала предположительно пишет: «Он, должно быть, агент…», но сразу далее выражает уверенность в этом – «иначе он не был бы агентом». То есть всё расследование провёл сам Сталин за несколько секунд. Сначала сам предположил и тут же сам и уверился в бесспорности своего предположения. Безо всяких фактов, очных ставок и прочего. Совершенно очевидно, что после такого письма следствие уже не могло прийти ни к каким другим результатам. Потому что любые результаты, противоречащие мнению начальства, были просто опасны для их авторов. А зачем следователям противоречить руководству? Во имя Нахаева? Да его всё равно расстреляют. Во имя истины? Но героев, способных из-за истины идти на личные жертвы в лучшем случае 1 на 100000 и вряд ли хоть один найдётся в рядах карательных органов.

Обращает на себя внимание и уверенность Сталина, что он знает правду – «заставить сказать – сообщить всю правду». Это типичная особенность фанатика «веры». Так же следователи инквизиции были уверены, что они знают «правду». Обвиняемые должны были признаться в связях с дьяволом. Если они не признавались, значит, упорствовали во лжи. Надо было их увещевать сказать «правду». Если увещевания не помогали, инквизиторы переходили к запугиваниям. Если и это не действовало, инквизиция переходила к пыткам, и продолжала их до тех пор, пока искомая «правда» не признавалась обвиняемыми. Особо упорные умирали от пыток, так и не признав «правду» о своей связи с сатаной. По такому же методу действует любое «расследование», если ещё в начале следствия известен итог, к которому надлежит прийти.

Если руководство желает получить реальный результат какого-либо следствия, нельзя даже намёком показывать, к чему руководство склоняется. Потому что стоит следователям узнать, чего от них хотят, как они немедленно (не сознательно, так бессознательно) начнут ориентироваться на мнение начальства. Потому что совпасть с мнением начальства, это награды, повышения по службе, слава и т. д. А противоречить мнению начальства, это взыскания, понижения по службе, позор и вообще можно самому стать каким-нибудь «агентом». Характерно и другое. Сталин даже мысли не допускает, что у Нахаева могут быть политические взгляды. Он же уже решил, что тот «продажная шкура» и получает деньги как агент иностранной разведки. Только Сталин даже не интересуется вопросом – почему «агент» Нахаев ютится на 4 м² и бедствует, не смотря на существующие в воображении вождя иностранные гонорары?

И в деле Нахаева было найдено именно то, что заказывал вождь. 26 августа 1934 года к Сталину в Сочи поступила шифротелеграмма от 1-го заместителя наркома внутренних дел СССР Я. С. Агранова: «Арестованный начальник штаба артиллерийского дивизиона Осоавиахима Нахаев сознался, что своё выступление в Красноперекопских казармах он сделал по указанию своего бывшего сослуживца по институту физкультуры бывшего генерала Быкова Леонида Николаевича. Нахаеву было известно о связях Быкова через эстонское посольство в Москве со своим однополчанином по царской армии, ныне работающим в качестве начальника эстонского Генерального штаба. Особым отделом Быков разрабатывался по подозрению в шпионаже в пользу Эстонии. Последнее время Быков состоял заведующим сектором личного состава института физкультуры. Сегодня он нами арестован. Показания Нахаева направляю почтой»[221]. В декабре 1934 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило предать Нахаева суду Военной коллегии Верховного суда СССР, которая приговорила его к расстрелу.

Такими решениями определялся контекст ситуации, в которой Ежов активно включился в борьбу с врагами народа.

Бразды власти

После убийства Кирова Ежов вместе со Сталиным выехал в Ленинград и остался там, чтобы контролировать ход следствия. К тому времени он уже курировал органы Госбезопасности, проводя в жизнь «линию Сталина», уже не доверявшего Ягоде и его соратникам. Гибель Кирова произвела сильное впечатление на Сталина. Нужно иметь в виду, что первый секретарь Ленинградского обкома ВКП (б) был не просто соратником и другом Сталина, а чуть ли не единственным политиком, которому вождь доверял абсолютно. И гибель Кирова стала для Сталина событием рубежным.

Сразу же после ленинградской трагедии газеты подняли шум о терроре, на который пошли враги народа, и первое последствие было закономерным – ужесточение мер против террористов. Еще 1 декабря Президиум Верховного Совета принял постановление за подписью Калинина и Енукидзе: «…вести дело обвиняемых в подготовке или свершении террористических актов ускоренным порядком; судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайства преступников данной категории о помиловании… Органам Наркомвнудела – приводить приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников вышеуказанных категорий немедленно по вынесении судебных приговоров». Текст постановления написан рукой Кагановича, но без Сталина тут, конечно же, не обошлось. Чрезвычайные меры – это было первое, что он предпринял, услышав об убийстве, а потом уже отправился в Ленинград.

Спустя несколько дней были даны и конкретные рекомендации.

«1. Следствие по этим делам заканчивается в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения в суде.

3. Дело слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение по вынесении приговора».

Нет, говорить о «невинных жертвах» здесь не приходится. Речь идет о подлинных террористах. Одни из них были заброшены из-за границы, где к тому времени имелось немало белогвардейских террористических организаций – хотя бы тот же РОВС. Другие выросли дома – например, коллективизация была ознаменована колоссальной вспышкой террора, его жертвы исчислялись тысячами. Можно было бы подумать, что по этому постановлению были расстреляны тысячи людей. Между тем последствия «страшного» указа оказались невелики. «Правда» опубликовала сообщения о расстреле в Москве, Ленинграде, Киеве и Минске 94 человек по обвинению в подготовке терактов. Террористы, как говорилось, тайно проникли в СССР через Польшу, Румынию, Литву, Финляндию. То есть, судя по газетному сообщению, указ коснулся белогвардейских боевиков.

…А в Ленинграде набирало обороты «дело Николаева». Естественно, его сразу же стали «раскручивать» как члена террористической оппозиционной организации, выискивая в его окружении тайных и явных оппозиционеров.

Находясь в тюрьме, убийца переходил от депрессии к истерике и совершил несколько попыток самоубийства, так что в камере с ним все время находился охранник. Первые дни он утверждал, что совершил все один. Следствие давило на него отчаянно, заместитель Ягоды Агранов самолично проводил допросы. 6 декабря его допрашивали семь раз – и дожали: он начал называть «подельников», а точнее, просто людей, с которыми был знаком, вплоть до друзей детства. В конце концов, он дал все нужные показания:

«Группа Котолынова подготовляла террористический акт над Кировым, причем непосредственное его осуществление было возложено лично на меня. Мне известно от Шатского, что такое же задание было дано и его группе, причем эта работа велась ею независимо от нашей подготовки террористического акта… Котолынов сказал, что… устранение Кирова ослабит руководство ВКП(б)… Котолынов проработал непосредственно со мной технику совершения акта, одобрил эту технику, специально выяснял, насколько метко я стреляю; он является непосредственно моим руководителем по осуществлению акта. Соколов выяснил, насколько подходящим является тот или иной пункт обычного маршрута Кирова, облегчая тем самым мою работу… Юскин был осведомлен о подготовке акта над Кировым: он прорабатывал со мной вариант покушения в Смольном…».