Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 18)

— Прошу извинить, — повторил он, входя опять. — Хотя нет никакой моей вины, скорее наоборот. Вхожу, понимаете ли, в десятый класс, сидят четверо вместо двадцати. Ну что же, милостивые государи, начнем урок здесь.

Из компании возразили:

— Погодите, Владимир Сергеевич! Скоро ваше новоселье будем справлять. Поглядим тогда на вашу аккуратность.

Все запели хором, что новоселье, мол, день веселья, песни слышатся кругом… Карякин погрозил им:

— Я вот напишу доклад в облоно: «Посещаемость вечерних школ снизилась. Причина: катастрофическое количество новоселий».

Шутку одобрили, стало опять шумно, Лешка запустил радиолу.

— Ну, показывай хоромы, — сказал Карякин Степану. — Но прежде я должен поклониться хозяйке дома.

— Нет ее, понимаешь! — развел руками Степан.

— Браво! — обрадовался Карякин. — Уверен, что она заблудилась. Шесть Вокзальных, столбец цифр и половина алфавита. Можно подумать — квартира конспиративная. Почему Вокзальная? Тут что, вокзал будет?

Степан пожал плечами.

— Неужели шесть Вокзальных? Не знал! Ну, это Семин, наш предрай. Скучный человек…

— Зануда! — подтвердил басом Пашка Фомин.

— Слушайте, граждане! — воскликнул Карякин. — Новые улицы надо называть не так. Надо их весело называть. Или торжественно. Вообще как угодно, лишь бы не скучно. И уж, конечно, ни в каком случае не глупо. В одном городке на Двине — забыл в каком — есть Интернациональный тупик. Каково? Более идиотского названия не выдумать, даже если поставить цель. А вот в Москве есть улица Матросская тишина. Начинаешь гадать, фантазия ходит вокруг чего-то загадочно прекрасного… Или вот я, когда учился, снимал комнату в Мамонтовке. На улице знаете какой? Ленточка называлась. Где вы живете? Ленточка, 33.

Карякин стоял у стены в случайной позе. Так, помнится, стоял он в институтском коридоре между лекциями или в курилке Ленинской библиотеки. Нечаянное воспоминание… Там его слушали.

С недавней поры ему стало полегче — с того времени, как он стал преподавать по совместительству в вечерней школе. Тут были рабочие люди, думающий, зрелый народ. Жаль, что они редко спорили с ним, только слушали. «Пока», — надеялся он.

Многие оставили танцы и тоже стали в прихожей у стены. Добрая волна его подняла.

— Я бы давал улицам имена цветов и птиц, имена далеких стран. Соловьиная улица. Площадь Утренней зари. Улица Доброй Надежды. Улица Куба, Гренада, Ангола. Или пусть будет Проталинка, например. И к черту казенную вывеску с детского сада номер такой-то, дробь такая-то. «Кошкин дом»! Слушайте, говорят в Москве названиями ведает бюро мер и весов. Каково? А надо, чтобы ведали мы. Вот так: права назвать новую улицу добиваемся, как чести. И вот лучший каменщик называет ее именем своей невесты. И мы все с серьезным видом, вздев очки, пишем на конвертах имя этой девчонки, которая свела с ума такого хорошего парня. Плохо ли? Даже насмешливый ум может жить в названиях. Накажи меня бог, я какой-нибудь переулок назвал бы переулком Законной гордости. Или тупиком Имеющихся недостатков. А что? Названия — это так… К слову пришлось. Сказать-то я хотел и другое что-нибудь. Например, я хотел бы сказать…

Погас свет. Лешка, вертя радиолу, что-то натворил.

В первую минуту никто ничего не сказал. Но и во вторую минуту и в третью никто ничего не сказал. Его слушали. Его слушали здесь лучше даже, чем там тогда…

Экскаватор с фонарем на стреле работал близко где-то. Явились и тут тени, они были крупней и явственней, чем на том берегу. Увеличенный до непомерности оконный переплет внезапно возникал на пустой стене, освещая ребят и Карякина. Затем медленно, вверх и в сторону переплет сползал, перекашиваясь, будто плохо сбитый в швах, переламывался на потолке и пропадал. Трижды повторилось, пока Карякин говорил:

— Новая эпоха уже на пороге — вот что! Скоро почувствуем, как мало нам прежних знаний. Всяческих: о себе самих, об обществе, в котором живем, о деле, которое делаем. Мы увидим очень скоро, ребята, как многое до того истинное окажется недостаточным или ложным. Предрассудки — в пыль, в крошку, ко всем чертям! При новом свете далеко станет видно! А пока нам надо вернуть хотя бы тот свет, который был. По-моему, перегорели пробки. Нет ли у кого ножа?

Карякин разрезал ножом шпагат и достал из свертка старинный бронзовый канделябр с пятью свечами. Когда свечи зажгли, Степан сказал:

— Факир. Иллюзионист.

— Сам удивляюсь! — засмеялся Карякин. — Шел и думал: идиотский подарок. Оказался кстати…

Долго шарили по стенам, ища пробки. Они оказались в лестничном пролете на общем щитке. Принялись каждую пробку вывертывать, чтобы найти горелую. Из соседних квартир стали выбегать: что за блажь — вывертывать пробки? Карякин извинялся, выпрашивал кусочек проволоки, ходил назад-вперед со своим канделябром, как мажордом. А думал он все о своем.

«Ай, какой хороший говорун! — думал он о себе. — Все меня слушают. Как не слушать — соловей! Не успел войти, тут же у двери произнес речь». Он много раз давал себе зарок, и все зря. От случайного замечания, от песни, от вида картины или от простого гвоздя, на котором эта картина висит, наконец, вовсе без всякой причины в нем иногда высекалась искра какая-то и тут же на глазах вырастала и пожар. Любопытное зрелище — пожар. Никто не откажется поглядеть. А ему потом собирать головешки. Всякий раз после таких монологов Карякину было стыдно. Он чувствовал пустоту, как при тяжком похмелье или после запретной любви. И стоял перед ним всегдашний укор: мысль тогда мысль, когда она деяние, трепачом быть — доблесть невелика.

И на этот раз будет все так же. Он примется думать: что же это, дескать, отчего бы не деяние и его мысль? Он учитель, его профессия — речь. Это его не утешит.

Но что большее мог бы он сделать — бог весть. Сменить профессию? Поздно! Во время собирания головешек он будет завидовать Тарутину, Заостровцевой и всем остальным. В конце концов и они учителя, и он учитель. Кто-то получше, кто-то похуже — как всегда. Но они живут спокойно, а он все мечется, все куда-то он рвется. К черту! Если об этом только и думать, можно свихнуться. Не лучше ли плюнуть? И потушить свои дурацкие свечи, ведь свет давно горит.

— Хо-хо! — воскликнул Карякин, увидя стол.

Сашка Грек тоже оглядел стол и сказал:

— Ждать больше нельзя. Надо пить.

У Пашки же Фомина было мнение другое.

— Ты пришел сюда не пить, — сказал он.

— Вот это да! — опешил Грек. — Я пришел не пить!

В мгновение ока Сашка собрал со стола рюмки. Все заранее ахнули, ожидая, что сейчас от парадного хрусталя останутся только осколки. Но Сашка злодейства не замышлял. Он рассовал рюмки всем в руки, и, не дав никому прийти в себя, разлил по рюмкам водку.

— За новоселье! — провозгласил Сашка в полном соответствии с рекомендацией предыдущего оратора. — За новоселье. Гоп-ля! И пол-литра нет!

Все разом выпили и разом кинулись к столу — схватить на закуску что придется. Зачин был сделан, сигнал был дан. Через минуту все сидели за столом. Даже Пашка Фомин, который пришел не пить, — он же наполнял рюмки.

— А теперь вот что, — сказал он, легко покрывая всех басом. — Спросим у хозяина дома, что присудили нам позавчера.

— Алименты! — догадался кто-то.

Грохнул смех.

— Степан, что тебе присудили? — спросил Карякин.

Откупоривая бутылку, Степан оглянулся на собрание, махнул рукой и отвернулся опять. Пашка, подойдя, тронул его за плечо.

— Слушай, ты знаешь что?

Степан и его не удостоил ответом. Пашка вынужден был обратиться за сочувствием к коллективу:

— Два дня, как мы бригада коммунистического труда. А тот меланхолик молчит. И за эту пресную личность я голосовал на выборах! Опускал бюллетень! — Пашка изобразил, как чинно он опускал бюллетень за Степана.

Компания зашумела.

— А я что? — взмолился Степан. — Я ничего! Повод достойный, и давайте по этому поводу… (Чок рюмки. Чок-чок-чок!) Вот так. Закусим как следует. Не стесняйтесь. Люди мы все ужас какие хорошие, работнички что надо. Угробил самый большой экскаватор, а нам — звание!

— Да не наша же вина! — взревел Пашка. — Комиссия установила заводской брак. Рекламацию предъявили заводу. Зачем же говоришь?

— Не шуми! — остановил его Степан. — Ты не шуми. Вот я скажу, что думаю, а потом ты исполнишь свою арию Варяжского гостя. Отнеслись бы повнимательнее к машине, заметили бы раньше, что подшипники перегреваются, что диаметр вала нестандартный, расточили бы его сами. Дело-то пустяковое. А теперь и вал полетел, и подшипник, и шестерни. Оправдание у нас, конечно, есть, попробуй подкопаться. А душа не принимает — вот хоть режь. Чтобы поспеть за бетонщиками, ввели круглосуточную работу. Кое-кому нравится: во, романтика! А на самом деле обыкновенная запарка. Освещения путного нет. Установили прожектор на стреле. Нелепица, техническая же безграмотность! Только пугаем людей по ночам этим прожектором. Теперь лед пошел, переломило сваю. Часа два назад техинспекция закрыла грузовое движение через мост. Сазонов мне кричит по телефону: «Красота! Теперь бетонщики будут стоять, а мы продвинемся!» Вот вам рассуждение: бетонщики будут стоять, а мы продвинемся!

Карякин положил вилку и отодвинулся вместе со стулом: он опять уже был «взведен».

— Да! Вот я и говорю: звание нам… — продолжал Степан. — Плохого ничего нет. Можно даже еще раз выпить. Налей-ка, Паша. Звание мы заслужили, чему следуют пункты, загибай пальцы. План перевыполняем. Правда, в этом месяце можем завалить, но это будет уже после присвоения звания. Второе: все мы учимся. Неважно как, но факт есть факт. Далее, повышаем культурный уровень, клуб посещаем не иначе, как гуртом, не хамим женщинам, ходим друг к другу в гости чай пить. И так, с пунктика на пунктик переступая, идем себе да идем. Приходим прямехонько в коммунизм. Пришли и сели. Жарко! А добрались-таки! Теперь бетонщики, слава богу, будут стоять, а мы продвинемся еще дальше.