Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 20)

— Ну как же, Надежда Федоровна, как же! На небе — как на земле. Люцифер был ангел — светоносец, правая рука бога. Оказался оппозиционером, задумал свергнуть монарха и угодил в ссылку — в преисподнюю в качестве князя тьмы. Ничего божественного, обычная земная история. Так что Любе ничто не грозит. Я бы и вам посоветовал.

Он оглядел книги, увидел, что искал, и встал на спинку кровати, чтобы дотянуться до верхней полки. «Нормальный человек», — дивилась Надежда.

— Я дам вам книжку одну, — спрыгнул он. — Берите, берите! Это не жития святых. И вообще не думайте, пожалуйста, что я хочу привлечь вас к церкви. Можете не приносить. Оставьте в городской библиотеке у Анны Михайловны.

Надежда помедлила-помедлила и взяла.

— Спасибо, — растерянно сказала она.

Нет, все же надо было уходить. Уходить и уходить!

— Погодите! Еще минуту одну, не больше. Может, и не стоило бы, ну да ладно!

Отец Александр подал ей листок.

— Сломало сваю у моста — льдом. Будут, наверное, забивать новую. Но сваи там не надо. Достаточно двух распорок под углом — ничего особенного. Тут чертеж и расчет прочности. Азбучное дело, но может не прийти никому на ум. Кто-нибудь из ваших друзей мог бы предложить от своего имени… Непременно от своего.

Дома Надежда как вошла, так и села в передней. Она никак не могла выбрать тон — рассказать ли о попе уважительно или, как всегда, с усмешкой. Остановилась она на втором, привычном.

— Ну, хитры, черти! Вот и дивись, почему в него девки влюбляются, почему в церковь ходят. Он же меня околдовал!

Листок с чертежом Карякин рассмотрел, ничего не сказал и передал другим. Другие поступили так же.

— Гляди-ка, Байрон! «Мистерия Каин».

Пошла по рукам и книга.

— Надо мне было спросить, почему он поп, — спохватилась Надежда.

— И почему он не женат, — подсказал кто-то. — Попу холостому быть не положено.

— Тебе, Надежда, его сюда позвать бы — вот что. Мы бы его тут раздели!

Надежда пожалела:

— А ведь пришел бы! Ей-богу, пришел бы.

— Упущение! — согласился Карякин.

— Ну да ладно! Не идти же к нему второй раз! Что тут у нас? Как гости?

Компания, заметно скисшая за эти часы, опять воспрянула духом: в доме явилась хозяйка. Надежда отворила дверь на балкон. В комнату вошел бодрый дух талой воды, а табачный дым шевельнулся и медленно пополз наружу. Затем Надежда кликнула женщин. В две минуты были убраны грязные тарелки, окурки и всякий сор. Стол преобразился, сам воздух переменился, стало опять празднично. Мужчины перестали допытываться друг у друга: «Ты меня уважаешь? Нет, скажи, ты меня уважаешь?» Лешка завел радиолу. Все разом вспомнили про женщин, и пошли танцы. Только Степан с Пашкой все еще стояли в углу. Пашка держал Степана за пуговицу.

— Ну хорошо, — говорил он. — Тянуть из болота. А как? Если, скажем, бульдозер в болото сел — тут все ясно. Ты меня уважаешь, да? Ну, вот тогда скажи.

— Черт его знает! — разводил руками Степан. — Сам не знаю. Понимаешь — нет? Хоть подумать, что ли, как веселей жить. Зайдешь в Дом культуры: танцы — кино, кино — танцы. Хулиганье… Верно я говорю? Нет, ты скажи, верно я говорю?

Карякин отправился за Надеждой следом на кухню — помогать.

— Сейчас будет пирог, — пообещала Надежда. — Подайте мне банку с вареньем. Ну, как вам наша квартира? Это не варенье. Это мука. Спасибо. Минуточку не уходите, вы мне будете нужны. Бедные мои гости! Что бы с вами было, если бы я не пришла? Владимир Сергеевич, можете петь арию мельника: вы весь в муке. А пирог опять подгорел…

Карякин равнодушно кивнул. У него из головы не выходил священник. Думая о нем, Карякин погладил кафельную стену, повертел краны. Холодная вода, горячая вода.

— Красота! — отвлекся он. — Роскошная жизнь.

— Скоро и вам дадут.

— Слышу об этом второй раз. Может, вы что знаете?

— Степан знает, — шепнула Надежда.

— Да? — Карякин выглянул из кухни.

Степан и Пашка все еще стояли в углу, держа друг друга за пуговицы.

— И все-таки я вам скажу, этот поп… Ай, ну его! Из головы не идет. Я лучше о другом…

— О другом, о другом! — подхватил Карякин и мотнул головой так, как если бы там тоже сидел поп и Карякин хотел его вытряхнуть.

— Нынче у меня разговор один был. С Тарутиным. Мне показалось, что я плохо его знаю. А я училась у него, он наш сосед. По-вашему, он какой человек?

Карякин вздохнул.

— «Не стоит слов. Взгляни и — мимо!» Он мне надоел. Это единственно, что я могу сказать определенно. А какой он человек… Никакой. В меру умен, в меру хитер. Труслив…

— Скажите-ка!

— Трус, каких свет не видал. Кажется, нас зовут. Как я понял, этот богатырский пирог…

— Ну, вы такой понятливый! — засмеялась Надежда.

Карякин взял пирог и понес его к столу. Надежда взяла кипящий чайник и понесла туда же. Гости встретили их общим восклицанием «О!», что всегда есть восторг. Было начало весны, новоселье, суббота. Вечер был очень хорош. О попе никто не вспомнил.

Злое память не держит.

Мы любим эту сентенцию, она рисует добрыми нас самих. Благодарение природе, человеческое сердце устроено очень разумно. Если бы в нас задерживались все обиды, укоры, унижения и собственная наша злая воля, редкий человек доживал бы до десяти лет и человечество сплошь состояло бы из детворы. А так как по понятной причине такого быть не может, то не было бы самого человечества. Эта логическая фигура, как думается, хорошо доказывает, что сентенция о всепрощающем сердце правдива. Была бы она правдива еще более, если добавить «в конце концов»: в конце концов помнится только доброе. Но пока конец всех концов не явился, все происходит вопреки мудрости. Мы помним злое и забываем доброе.

Про Тарутина Надежда не могла забыть: он ее обидел. Едва приходило на память, как она стояла перед глухими воротами просительницей, все в ней закипало. Теперь всякое слово о нем было Надежде важно. Карякин никогда бы не мог предположить, что его случайное замечание о Тарутине может иметь последствие.

«Трус? — думала Надежда. — Ну погоди же!» В понедельник она отпросилась с обеденного перерыва. Дома она надела все лучшее, что было в гардеробе, накрасила губы и явилась в школу.

Был звонок, когда она вошла. По коридору бежали последние опоздавшие. Тетя Нюра возила тряпкой на палке по кафельному полу вестибюля.

— Здравствуйте, тетя Нюра! Ну, узнавайте скорей. Не узнали… Ну, Надя Иванова, Любы Ивановой сестра. Неужто забыли?

— Батюшки, Надя! Эко, царица какая! Право слово, царица!

— Я к директору. Тут он?

Тетя Нюра подмигнула: минуточку погоди.

В коридоре было пусто и гулко. Через дверь, которую тетя Нюра неплотно за собой притворила, слышен был ее шепот и бабий тенорок директора.

— Иванова? Ивановых миллион. Ах, эта! Скажите — меня нет. Ушел на урок. На заседание в гороно. К черту на рога.

Надежда решительно открыла дверь.

— Здравствуйте, Иван Спиридонович, — сказала она, пересекая комнату. — Я слышала, вас нет?

Тарутин опешил.

— Совершенно справедливо, — пробормотал он. — Я иду на урок.

— Неправда. У вас нет урока, я видела расписание. И заседания у вас нет, и в гороно вам незачем. Разве вот только к черту на рога. Но туда вы еще успеете.

Говоря это, Надежда улыбалась. Улыбка никак не вязалась с ее словами. Это сбивало Тарутина с толку.

— Чем могу служить?

— Нехорошо, Иван Спиридонович! — шутливо упрекнула его Надежда. — Ведь я бывшая ваша ученица, соседка. Правда, теперь я не Иванова. Я теперь Воронина. Слыхали, может быть?

Еще бы он не слыхал! Воронин Илья Степанович, главный инженер строительства, член бюро горкома, первый человек! И это его жену он вчера турнул от ворот. Скандал! Может, какая-нибудь другая Воронина?

Надежда удобно села в кресло и достала папиросу.

— Мой муж не знает, что я у вас.

— Это будет наша с вами тайна, — сказал Тарутин игриво. Ему самому понравилось, как хорошо, как светски он пошутил.