Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 19)

Сашка Грек хохотнул коротко, как бы для пробы, потом захохотал вовсю и ушел в кухню к Лешке.

Разговор пошел в остроту. Говорили, что правильно, мол, высказывается Степан насчет экскаватора. Угробили машину, а всю вину валим на завод. Очень неблагородно! Да и вообще… Что-то уж больно торопятся присвоить им это звание. Не спущена ли разнарядка?

Другие, напротив, считали, что Степан слишком строг. Если так рассуждать, то что же выходит? Ни одной бригаде никогда этого звания не добиться. А между тем звание не для того введено, чтобы быть недосягаемой звездой. Звание хоть и высокое, но вполне земное. И незачем тут, понимаете ли, посмеиваться над разнарядками. Бывают и разнарядки вполне хорошие.

Всяк, кто что полагал, высказывал это громко, без дипломатий. Господствовал бас Пашки Фомина.

— Нарисована такая картина, что от стыда хоть сгинуть. Выходит, что в коммунизм придут одни только чистенькие? Остальных-то ты куда прикажешь деть?

— Ты мне брось! — гаркнул Степан. — Дешевкой этой меня не проймешь, я знаю, что говорю. Одного хочу: уж если звание такое высокое, так чтоб душа спокойна, чтоб совесть была чиста. А тут еще вот что. Сестра моей жены погибла — знаете это. Теперь вторая, Люба, — дело клонится туда же. Так вот. Пока она в этом болоте сидит, совестно мне, ребята… Ну что ты на меня так смотришь?

Карякин смотрел на Степана, не мигая. Какой уж тут случайный повод! Тут была для Карякина прямая причина встать и говорить. Он так и сделал.

X. КУДА ХОДИЛА И С ЧЕМ ВЕРНУЛАСЬ НАДЕЖДА

«Влюбилась в попа! Ну нет, голубчики, не на такую напали!»

Надежда постучала. Через минуту за дверью громыхнуло пустое ведро.

— Тут живет отец Александр? — в наступательном тоне спросила Надежда, прекрасно зная, что отец Александр живет именно тут.

Дверь отворилась. В темноте не разглядеть было, кто отворил.

— Это я. Милости прошу.

Надежда задела ногой то же ведро.

— Ничего, ничего. Проходите.

Затем отворилась еще одна дверь — из тьмы в свет, и Надежда переступила еще один порог.

Комната плохо была обжита. Книги — главное, что тут было, — не составляли уюта. Они лежали в беспорядке на самодельных полках, на кровати, на подоконнике. Неразвязанные стопы книг лежали даже на полу. Стоял тут еще стол с кипой бумаг. Под настольной лампой дымилась в пепельнице сигарета.

Отец Александр освободил от книг стул и пододвинул гостье.

— Милости прошу, — повторил он.

Надежда, помедлив, села.

— Вы меня знаете, — начала она в том же своем тоне.

— Здравствуйте, Надежда Федоровна. Конечно, я вас знаю. Рад, что вы пришли.

— Ну, уж это положим…

Она подняла глаза. Заурядный парень стоял перед нею. В мятых штанах, в клетчатой рубахе, рукава завернуты до локтей. Поп? Скорее электромонтер. Такое впечатление было неожиданно для Надежды и нежелательно.

— В общем, так! — сказала Надежда, боясь потерять тот напор, с которым она явилась. — Прошу, чтобы вы не встречались с моей сестрой. — Помолчав, она добавила: — Хватит с нас одной Веры.

— К смерти Веры я не причастен. Я ее даже не видел при жизни. Причастна ли церковь — выяснять долго. Обещаю вам не встречаться с Любой.

Надежда встала, ничего другого ей не оставалось. Не поверить ему? Чтобы сказать об этом, нужно было хоть какое-нибудь основание.

— До свидания, — сказала она не слишком решительно.

Хозяин тотчас шагнул следом за нею, как бы желая ее удержать.

— Рад бы сделать для вас что-нибудь большее. Не могу придумать…

Надежда, обезоруженная, стояла в дверях. Она никак не ждала, что разговор будет таким коротким.

— Я ведь тревожусь как-никак… — сказала она, лишь бы что-то сказать. — Знаете, какая она у нас, Люба-то! Глупая. За ней глаз да глаз…

— Люба — глубокая душа. Таким внимание нужней, чем прочим. Я согласен.

Надежду это кольнуло. Его мнение о Любе выше ее мнения — он это давал понять. Но говорил «согласен». Надежде неловко стало. Уйти она не могла.

— Что ни день, то новость! — добавила она так бодро, как только могла. — Теперь ей втемяшился какой-то Люцифер.

— Люцифер — князь тьмы…

Он хотел сказать, что этот новый Любин интерес его волнует мало. Но Надежда ахнула.

— Вот видите! Этого еще не хватало!

Александр засмеялся. От удовольствия он засмеялся. Надежда улыбнулась тоже, хотя и вынужденно.

— Скажите: вот вы работаете там… Вам не трудно?

— Как вам сказать? Привыкла…

— Ну да… Я понимаю. Я хотел спросить не о том.

Он быстро отошел и сел у стола, глядя не на нее, а в угол. Можно было понять это так: разговор не продолжится, надо уходить. Но как раз поэтому Надежда уйти не могла.

— Пойду… — сказала она.

— Я хотел спросить не об этом, — повторил Александр. — Может, вы останетесь? На полчаса. На десять минут. Сядьте, пожалуйста, я вас прошу.

Чуть отошла дверь, и Надежда успела увидеть, что в комнату кто-то заглянул. Вон что! Здесь подслушивают и следят. Так провалитесь вы!

Александр ее опередил. Он распахнул дверь.

— Анна Матвеевна, войдите сюда!

С руками под фартуком вошла румяная старушка, тихая и виноватая. Надежда знала ее.

— Хозяйка моя, — представил ее Александр. — Имеет страсть закармливать… Ну, что там у вас?

Румяная старушка достала из-под фартука тарелку с теплыми пирожками. Поставив тарелку на стол, она вышла, не глядя ни на кого, пристыженная, будто тарелку эту она украла, а ее схватили за руку.

— Вы хотели что-то спросить, — напомнила гостья. — Спрашивайте, а то я пойду.

Она сердилась на старушонку за то, что та оказалась безобидная, а ее, Надеждин, гнев оказался напрасен. Она сердилась на себя — за то, что куда ни повернись, все как-то выходит, будто виновата она, Надежда.

— Электросварку считают делом не женским. Это вам не мешает? Я не о людском мнении. Что чувствуете вы сами — работа помогает вам быть прекрасной?

— Труд возвышает человека, — изрекла Надежда. И покраснела.

Чтобы выйти из положения, она шутливо кивнула: вот, дескать, вам и ответ. Не угодно ли?

Александр глядел на нее будто бы со скорбью в лице. Многие так выражают свое восхищение. Был он и сентиментален, как все, кто от жизни на отдалении. На минуту он поглупел.

— Я, Надежда Федоровна, слесарем был. В вагоноремонтном депо. Слесарем…

Будто слесарем быть так же редкостно, как быть английской королевой. А он был! Он боялся — ему не поверят.

— Я работал хорошо. Это правда, Надежда Федоровна, — труд возвышает…

Он не хвастал, нет! И нельзя сказать, что гордился он не по праву. Только гордость эта была запоздалая. Эмигрант, уехавший на чужбину, гордится, что и он соотносится как-то с великой своей родиной: родился там, ходил по той земле. Или как словно бы проспал человек лет двадцать пять: избитых слов он не стыдится, они для него остаются свежи.

Надежде не хотелось видеть маленьким этого странного попа. Видеть человека маленьким всегда обидно как-то. Желая вернуть его в прежнее качество, Надежда спросила:

— Ну, а этот, как его… Люцифер? Он не опасный? Я имею в виду — для Любы?

— Чепуха! Полезен, если хотите. Люцифер — небесный революционер…

Надежде такая рекомендация показалась забавной. Она ойкнула от неожиданности и засмеялась.