Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 17)

— Рабочий день кончился. По-вашему, я не имею права на отдых в собственном доме? Пожалуйте в урочные часы.

Тарутин скрылся за дверью.

Надежда постояла-постояла… На самом-то деле, прилично разве ломиться в дом ночью? Не терпится? Другим-то людям какое дело, что ты такая нетерпеливая? Так мысленно Надежда себя отчитывала. Она имела добрую привычку искать причины своих неудач сначала в себе самой и только следом за тем — в прочих. Но все-таки как она себя ни увещевала, ей не удалось смириться.

Прежде всего ей хотелось поскорее уйти отсюда на тот берег, к себе. Она ненавидела эти кривые улицы, переулки и тупики. Если бы ей сказали, что с такой-то минуты ей ни разу не придется увидеть дом, где она родилась и выросла, палисадник у окна, колодезь со скрипучим журавлем и все другое, что обычно мило памяти, — если бы ей так предсказали, она не пожалела бы ни о чем. «Вот и хорошо, — сказала бы она. — Вот и прекрасно, что не увижу. Для чего это нужно — дорожить мышиными норами, привязываться сердцем к вонючим керосинкам, умиляться кособокой развалюхе? Дикость! Будто родина — это только угол, где ты родилась». Надежде пришлась по душе стройка, где все крупно, вот ее родина. Тут если грязь, так невпроворот, если чисто, так ни пылинки. Тут если нет жилья, так ютись в бараке на нарах. Но зато уж коли дождались, так это жилище царское — вот оно что! А в этом трухлявом муравейнике одна тоска да мелочность.

У него, у бегемота у этого, кончился рабочий день. Он его отбарабанил, жирный гиппопотам! И теперь у него право на отдых. Это только устойчивый дармоед может так сказать — право на отдых в собственном доме. Он всегда был таким, горбатого могила исправит. Помнится, в войну Тарутин считался инвалидом. Около года он ковал победу в какой-то продовольственной базе. А потом купил у их матери полдома.

Отец написал с фронта, чтобы продать. Чтобы в другой половине ремонт сделать, купить детям что надо на зиму. Мать так и сделала — продала. В эти дни Москва была на волоске. Рядом на постое военные были — ребята совсем еще. Их под Москву отправляли. Шинелишки на них были так себе, а морозы стояли известно какие. Мать возьми да и купи им всем по овчинному полушубку — вместо ремонта-то. Покупала она полушубки опять же через него, через нового своего соседа. Откуда, рассудить здраво, могли быть у него двадцать семь полушубков? Ясное дело, сам же Тарутин их и своровал. Так что полдома эти ему задаром достались: денежки его вернулись к нему. А теперь у него право на отдых, у подлеца! Вращается в системе просвещения. И будет, как дерьмо в проруби, вращаться там до закатных дней. Попробуй-ка вышиби!

Из Коммунального проезда Надежда свернула вниз по Сараевской и спустилась к реке. В темноте не видно было идущего льда, но все кругом было полно им одним. Весна, наконец, пришла и сюда, на север. Апрель наверстывал упущенные недели. Слышно было шуршание льдин одна о другую, о берег, о баржи, о сваи моста. Время от времени треск, хруст или всплеск доносились как восклицания. Похоже было: толпа людей идет во тьме крадучись. Явственно было настороженное шарканье, толкотня, шепот команды, горячечное дыхание опасности. Слышны были даже отдельные голоса — будто бы ругань. За излучиной со стороны низовья ухали взрывы. Там у створа плотины воевали с заторами льда. А здесь в тылу обходным маневром шли полки резерва. Раскачивался одинокий фонарь на столбе у дровяного склада. Фонарь был слишком тускл, чтобы достать до реки и обнаружить тайное продвижение. Ветер дул очень сильный. Надежда шла на ветер, склонив голову и чуть боком, одним плечом вперед — точно так, как этим же путем шла в последний раз Вера.

Надежда шла скоро. Это ей помогало думать о Тарутине с энергией. Но когда, наконец, собственную обиду Надежда достаточно взрастила в себе, она вспомнила опять про Любу. «Влюбилась в попа!» Надежду жаром обдало всю. Она остановилась. Это невозможно. Это нельзя так оставить ни на час.

Вдруг она повернулась и пошла назад. Ветер ее подтолкнул.

IX. НОВОСЕЛЬЕ

Двухкомнатная квартира с комфортом — это ли не радость? Еда, одежда, крыша над головой… Три кита. Не стыдясь высокопарности, скажем так: благословенна будь часть мира, ограниченная стенами, полом и потолком! Не будь этого, чем был бы для нас весь мир?

Но и без высоких отвлечений квартира — вещь прекрасная. Поглядите на окна, на самые их размеры. Если окно вашей комнаты уподобить окну в жизнь, то какое же это высокое и какое широкое окно! Чувствуешь себя человеком.

И что за хитроумный народ архитекторы! Откуда они могли узнать, что в квартире этой будете жить вы, которому как раз удобно, чтобы одна комната была чуть меньше, а другая чуть больше, и при этом ровно на столько, сколько требуется, а не как-нибудь?

Уподобим вашу квартиру хорошей картине. Или уподобим ее книге, к которой хочется вернуться вновь и вновь. При всяком возвращении здесь отыскиваешь для себя что-то новое. Может быть, только через месяц вы обратите внимание на полочки между кухней и ванной. Вы будете долго ломать голову, что они такое. Окажется, что полочки для того устроены, чтобы вы свои чемоданы не держали под кроватью по привычке, воспитанной в вас общежитиями. Не удивительно ли?

А вот маленькая ниша между смежной стеной и дверью, может быть, останется для вас загадкой надолго. Потом когда-нибудь, через год вы, раскошелясь, купите электрический полотер. Случайно вы поставите его в эту нишу, и с той поры он будет стоять тут всегда, потому что для полотера она, оказывается, и предназначалась. Разве это не открытие?

Что же до кухни с ванной, то тут нужен слог оды. Берусь понять устройство мироздания, а поднатужась, способен даже познать самого себя. Но кухня с ванной! Минута, и чайник кипит. Сколько бы ни было у вас гостей и сколько бы посуды они ни нагрязнили, она вся будет чиста и суха в одну минуту. Наконец, каким бы чумазым лешим ни вернулись с работы вы сами, ничего не останется от этого вашего облика, разве лишь воспоминание. А ванна, белизну которой всякий раз опасаешься осквернить, будет все так же стоять ослепительной и пахнуть хвоей. Вот ведь чудо какое!

Конечно, потом мы привыкнем и к этому ко всему и будем даже ворчать. Вот, дескать, трещинка. Вот рассохшийся паркет. Но останьтесь на высоте! Когда вы войдете в ваш новый дом, сделайте вид, что паркет хорош. Будьте великодушны. Спору нет, вздуть бракоделов не грех бы. Но удержитесь. Паркет вам все равно не перестелют ни за какие коврижки. Не сердитесь и сделайте это своими руками или за свои деньги. Подтяните водопроводные муфты, дабы из-под них не текло, подгоните ловко замки и двери, укрепите стекла — тогда они не будут дребезжать. Сделайте это с добрым чувством, без жертвенности на лице. Тогда дом ваш будет еще теплей. На новоселье провозгласите тост за добрых людей, построивших для вас этот прекрасный дом — прекрасный, что бы там ни говорили. А бракоделы — они получат свое, будьте уверены. Им, шельмам, всыплют. И если при вас их будут стыдить ли, ставить ли на вид, заносить выговор в личное дело или даже увольнять за нерадивость, вы в этом случае им не сочувствуйте. Храните в лице печаль и помалкивайте. В этом случае надо притвориться, будто житье на плохом паркете для вас хуже житья на битом стекле. Песню же, что не утихает в вашей душе («Новая квартира! Моя квартира!»), — вы в себе эту песню притушите. Пусть она будет тайная, ваша только и ничья более. Это так хорошо! А бракоделам ничего не говорите. Шельмы они, бракоделы-то, вот и все…

К девяти часам гости собрались, а Надежды все не было. Пиршественный стол красовался, изобилен в ярок. Стол был дарен в складчину, скатерть также была дарена и сияла чрезвычайно. Два ряда стульев по обеим сторонам стояли очень торжественно. Все это ожидало хозяйку.

Степан слонялся по квартире и мрачно шутил. Гости успокаивали Степана, говоря: «Ничего, ничего». А что, собственно, ничего? У Степана было одно соображение: Надежда придет с Любой. Люба увидит нарядных людей, которые терпеливо ее дожидались. По Степанову замыслу, это должно было произвести на Любу впечатление. Может, после этого она перестала бы дичиться.

В прихожей танцевали под радиолу, которую крутил Лешка. Потом явился Сашка Грек, принес подарок — картину «Опять двойка». Он ее повесил над Лешкиной постелью. Лешка усмотрел намек, обиделся, и все принялись Лешку утешать. Потом нашлось еще занятие: одна девушка угодила каблуком-гвоздиком в паркетную щель, и мужчины по очереди занялись каблуком. Надежда все не шла. После починки каблука раздался звонок. Но вместо Надежды явился Карякин, которого ждали лишь после одиннадцати, поскольку у него были уроки в вечерней школе. Карякин тоже пришел с подарком. Он принес кухонный табурет и нечто в свертке.

— Адрес какой? — спросил Карякин. Степан не понял. — Я спрашиваю: адрес твой какой — улица, дом, квартира?

— По-моему, улица Вокзальная, — неуверенно сказал Степан. — А что, нет?

— Запомни свой адрес: Шестая Вокзальная, 14б, корпус 3, подъезд 8, квартира 24. Запомнил? Прошу извинить.

Карякин поставил табурет, положил на табурет сверток и вышел на лестничную площадку счищать глину с ног. Он явился сердитый: добрый час ему пришлось блуждать в полутьме, перепрыгивать через газопроводные траншеи и обходить лужи.