Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 16)
VIII. НОЧНЫЕ ТЕНИ
Люминесценция!
Люминал.
Люкс.
Люмпен-пролетариат…
Слова «Люцифер» в словаре не было. Люба отложила книгу.
Ночь была полна тревоги. В комнату проникал посторонний свет. Он шел издалека — с той стороны реки. Большая, прожекторной силы лампа двигалась там то вверх, то вниз, то еще как-то вбок. Люба долго не могла догадаться, что это такое. Наконец она успокоилась, остановившись на том, что кто-то, видимо, укрепил лампу на стреле экскаватора.
Здесь, в комнате, свет этой лампы производил странное действие. Тени домов, деревьев и тень забора стремительно возносились к потолку, сползали куда-то в сторону и пропадали. Затем следовала минута кромешной тьмы, после чего одним махом взлетали на потолок какие-то другие деревья, соседская голубятня, чья-то труба с флюгером. Тюлевая занавеска не спасала. От теней этих кругом шла голова.
Сильно и четко постучали в окно. Люба встала. В темноте ничего не разглядеть.
— Кто там?
— Это я, Надя.
— Что тебе?
— Открой — вот что!
Тихонько, чтобы не разбудить мать, Люба вышла в сени и отодвинула засов.
— Ты зачем пришла?
— Молчи!
В комнате Любы она разделась не спеша, как у себя дома. Все-таки здесь она была уже не дома. Люба молча наблюдала за ней.
— Дверь получше закрой, — сказала Надежда.
Люба не шевельнулась. Тогда Надежда притворила дверь сама, зажгла свет и выставила на стол новенькие туфли.
— Нравятся?
Люба промолчала.
— Хотела с Лешкой прислать, да уж нет, думаю.
— Я тебя ни в чем не попрекаю.
— Тогда возьми и носи. Мы со Степаном решили тебя одеть. Красивая девушка, а ходишь как не знаю кто. Вот кладу тебе еще в сумку десятку. Матери смотри не болтни, а то в церковь снесет.
Отказалась Люба мягко, без вызова. Она только отрицательно покачала головой. Упорство ее было тем упорнее, чем тише. Надежда вот-вот готова была взорваться. Но Люба не давала ей повода и тем держала инициативу. Делать нечего, Надежда соглашалась. Она сидела такая кроткая-кроткая. Сила против силы — вот что тут было. А наружно глядеть — согласие.
— Давай-ка, Любушка, кончай дурить. Ты гордая. Это хорошо, никто не говорит. Но все-таки нельзя так. Уперлась лбом в стену. На вот, дескать, возьми меня. А это не гордость, а глупость. Надевай-ка туфли, платье свое в горошек. Пойдем к нам на новоселье. Нас ждут. Ложиться спать в девятом часу со старухами! В субботу!
Люба отказалась — так же, как и перед тем.
Пряча вздох, Надежда отвернулась к столу. На случайном листке среди рожиц и завитушек она прочла: «Кто такой Люцифер? Кто такой?» Надежда глянула на сестру и вздохнула еще раз: черт знает чем забита голова!
— Ну что ж! Ты, конечно, сама себе госпожа. Что скрывать — я хотела тебя увлечь как-нибудь, перетянуть к себе. Чтобы и ты жила по-моему. С уверенностью, с ясной головой. И с бодростью.
— Оставь, пожалуйста! — сказала Люба в окно, в темноту. — Что это такое — уверенно жить? Уверенно ходить по головам? И бодрость — тоже… Попросту это наглость — бодрость твоя. Вот и все.
— Ты еще ясность не расшифровала, — мрачно напомнила Надежда.
Люба живо обернулась к ней.
— Ясность? Когда в голове ничего нет, такая голова тоже считается ясной.
Надежда усмехнулась: востра!
— Может, в этом и есть какая-то правда, — сказала она. — Но только какая-то, слышишь? Не вся. Смотри не ошибись.
Люба стояла у окна и глядела в темноту. По тому, как она стояла, Надежда поняла: уговаривать ее — пользы не будет. Она положила туфли в коробку.
— Ну что ж, новоселье не работа, не школа. Можно и не ходить.
Затем коробку с туфлями она поставила на этажерку и надела пальто. Что можно сделать еще? Все, что могла, она сделала.
— Я и в школу больше не пойду, — сказала Люба.
— Это еще почему?
— Так. Кончилась моя школа.
— Как это кончилась? — оторопела Надежда. Вдруг ее прорвало: — Говори толком — что ты еще натворила? Что же это такое? Ну, ты можешь человеческим языком объяснить?
— Не пойду — вот и все. Чужая она мне.
— Чужая! — всплеснула руками Надежда. — Я ей чужая. Школа ей чужая. Кто ж тебе свой-то? Не поп ли твой длинноногий?
Люба резко обернулась и стала перед сестрой — лицом к лицу.
— Он! Он! Он в тысячу раз лучше вас всех! Он умнее вас! Он благороднее вас!
Надежда вдруг засмеялась.
— Ой, да ты влюбилась в него! Ей-богу, влюбилась!
Люба задохнулась от этих слов.
— Уходи! — приказала она.
— Ты на меня не кричи! Ты соплива еще на меня кричать. Я уйду, конечно. Но я тебе личность известная. Школу подыму. Нужно будет — весь город подыму. Я из тебя эту дурь выбью!
Надежда стремительно прошла в сени.
— Где тут задвижка-то? А-а, черт!
Хлопнула дверь.
— Кто там? — проснулась Иваниха.
— Спи, мама. Спи.
Люба вернулась в свою комнату и присела к столу с неясным вздохом — точно так, как это сделала до того Надежда.
За окном остервенело залаял соседский пес.
Надежда стучала в калитку соседа.
В благополучной половине дома поднялась тревога. В окнах разом погас свет. Правда, тут же он зажегся опять: глупо делать вид, будто все спят, когда окна с улицы хорошо видны. Было видно, как там, за окнами, всполошились обитатели. Случилось чрезвычайное: поздно вечером, когда порядочные люди готовятся спать, кто-то требовательно стучит в калитку. Слышно было, как забеспокоились кролики в клетках, петух проснулся и закукарекал сдуру, злобно лаял пес.
Только минут через пять хозяин — пальто внакидку — вышел на крыльцо.
— Кто там?
— Соседка ваша, Иван Спиридонович. Надо поговорить с вами. О Любе…
— Пожалуйте в школу.
— Не могу я никак днем, Иван Спиридонович!