Николай Емельянов – Ривер (страница 16)

Визг – то ли ночной птицы, то ли несмазанной петли – нарушил тишину. Девушка вздрогнула, будто пробудившись от транса. Её рука, секунду назад тёплая и успокаивающая, молниеносно отпрянула от моего плеча, оставив лишь призрачное ощущение прикосновения. Лицо её, живое и сострадательное, мгновенно окаменело, превратившись в бесстрастную маску.

Не проронив ни звука, она резко встала и направилась к двери. Её шаги, быстрые и решительные, эхом отдавались в тишине комнаты. У самого порога она замерла. Медленно, почти неохотно обернувшись, она бросила на меня через плечо сочувственный взгляд.

Затем она растворилась в темноте улицы, и только лёгкий аромат жасмина и тающий звук шагов напоминали о её присутствии. Я остался один на один с болью.

Одинокая свеча на прикроватном столике отчаянно боролась с наступающей темнотой, отбрасывая на стены зловещие тени. Они извивались и корчились, словно живые существа, готовые в любой момент поглотить меня. Мне казалось, что стоит пламени погаснуть, и я исчезну вместе с ним, растворюсь в этой вязкой черноте, из которой нет возврата.

Я зажмурился, пытаясь собрать воедино осколки своих воспоминаний. В памяти всплывали размытые образы: горные пики, пронзающие облака; дремучий лес, полный таинственных шорохов и пугающих теней; ревущий водопад. И лицо… морщинистое лицо старика на краю обрыва, его глаза, полные удивления и… может… сострадания?

Боль… она была вездесущей. Острыми иглами пронзала грудь при каждом вдохе, превращая дыхание в пытку. Жгла в ободранных ногах. Моё тело превратилось в один сплошной оголённый нерв. Малейшее движение отзывалось взрывом боли, от которой темнело в глазах. Я пытался стать неподвижной статуей, но даже собственное сердцебиение отдавалось мучительной пульсацией в висках. Боль смешивалась с пронизывающим холодом, который исходил изнутри, из самого костного мозга, и лихорадочным жаром, бросавшим меня то в пекло, то в ледяную купель. Я чувствовал себя разбитой куклой, которую какой-то неумелый мастер пытается собрать из осколков, не жалея клея.

Собрав остатки воли, я заставил себя осмотреться. Комната была небольшой, но даже в таком состоянии я оценил её ухоженность. Бревенчатые стены источали тепло и какое-то почти живое, лесное дыхание. Простая, но добротная мебель – массивный стол, пара сколоченных стульев, комод с витиеватой резьбой – создавала ощущение надёжности и основательности. На окнах колыхались от лёгкого сквозняка занавески из грубого льна, расшитые незатейливым узором. На столике рядом с оплывающей свечой стоял глиняный кувшин и деревянная кружка.

Рука потянулась к лицу, пальцы наткнулись на колючую щетину. Она царапала кожу, вызывая странное ощущение дежавю. Сколько же времени прошло с тех пор, как я в последний раз держал в руках бритву? Неделя? Месяц? Память, как капризная примадонна, отказывалась выходить на сцену, оставляя меня наедине с пугающей пустотой в голове.

Я чувствовал себя Робинзоном Крузо, выброшенным на берег неизвестного острова после кораблекрушения.

– Держись, Толян, – шептал я сам себе, цепляясь за собственное имя, как утопающий за соломинку. – Боль не может длиться вечно… Или может?

Иногда она становилась невыносимой, превращаясь в огненный смерч, пожирающий сознание. В такие моменты пустота снова накрывала меня своим тяжёлым покрывалом, даря благословенное забвение. Погружаясь в эту пучину, я слышал лишь стрекот кузнечиков, наполнявший ночь живой, успокаивающей колыбельной. Их монотонное пение уносило меня в мир без страданий и страха, где не было ни вопросов, ни ответов – только сны.

Трепещущее пламя свечи стало моим маяком, единственной константой в мире, потерявшем всякую логику и смысл. И я погружался в сон, как в тёплые объятия, надеясь, что, может быть, завтра туман в моей голове рассеется. Может быть, завтра загадочная девушка нарушит свой обет молчания. Может быть, завтра я вспомню.

17

С трудом распахнув дверь, я шагнул на крыльцо. Морозный воздух хлестнул по лицу, заставив отпрянуть. Передо мной раскинулась сюрреалистичная картина – бескрайнее белоснежное полотно, будто декорации к фантастической саге о вечной зиме.

Моргаю. Ещё раз. Ущипнул себя. Нет, всё реально. Летний снег в горах… бывает. Но чтобы такие сугробы!

– Хм! Неужто я в спячку впал до зимы?

Осторожно ступая по обледенелым доскам, сделал пару шагов.

– Да бля… – выдохнул я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Мир закружился в вальсе. Попытка ухватиться за перила провалилась – пальцы скользнули по льду. Я рухнул на промёрзшие доски. Последним, что отпечаталось на сетчатке, было бескрайнее белое небо, сливающееся со снежными просторами…

Реальность вновь обрела очертания в мерцании свечи. Рядом на стуле сидела всё та же загадочная незнакомка. На ней был старый выцветший тулуп.

– Уже зима? – спросил я, облизывая потрескавшиеся губы.

– Понятия не имею, – отрезала она тоном, способным заморозить и без того ледяную атмосферу.

– Ты кто? – прохрипел я, силясь сфокусировать взгляд.

– Никто.

– Где я? – вопрос вырвался вместе с кашлем. Я впился в неё умоляющим взглядом. – Да ради всего святого, объясни хоть что-нибудь.

Она задумчиво вздохнула, будто взвешивая каждое слово.

– Мы… в лесу, – бросила коротко, хмурясь, похоже, что она и сама была недовольна таким объяснением.

– Мы? Здесь есть другие?

– Много вопросов задаёшь, – в её голосе сквозило раздражение. – Тебе нужен покой.

– Как я здесь очутился?

Вместо ответа она молча направилась к выходу.

– Постой! – крикнул я, вложив в возглас остатки сил. – Хоть намекни, что со мной приключилось!

Она остановилась у порога и, не оборачиваясь, с какой-то пугающей лёгкостью произнесла:

– Ты упал со скалы.

– Со скалы? Упал? – в моём голосе смешались недоумение и нарастающий ужас.

Она ушла, оставив меня наедине с роем мыслей. Память, как разбитое зеркало, отражала лишь осколки прошлого. Вот я на краю плато, ветер играет волосами, а вокруг – бескрайние горные просторы… Вот маленькие избушки в объективе фотоаппарата. А дальше – пустота. Чёрная дыра, ничего…

Горький смех застрял в горле. «С какой скалы я грохнулся? – подумал я, вспоминая тот жуткий обрыв. – С такой высоты разве что в кино выживают».

– Думай, Толян, – приказал я себе. – Паника – твой враг. Соберись. Вспоминай.

Дверь снова скрипнула, впуская тонкий лучик света. Она вошла. Подойдя к кровати, поставила на столик исходящую паром кружку.

– Выпей, – её голос – тихий, но непреклонный.

Я приподнялся, опираясь на дрожащие локти. Аромат напитка – летний луг, залитый солнцем. Первый глоток – горчинка на языке, тепло в груди.

– Спасибо, – слово слетело с губ вместе с облачком пара.

– Не стоит, – она повернулась к выходу.

– Постой. Я – Толя.

Шаг к двери, другой… обернулась. Тень улыбки коснулась её губ:

– Саша.

– Спасибо, Саша.

Молчаливый кивок. Опустевшая кружка легла на столик, веки отяжелели.

18

Кожа покрылась плёнкой пота. Одеяло, ещё недавно спасительный кокон, превратилось в раскалённую броню, каждая складка которой обжигала тело.

Я скинул его, морщась от боли. Голова раскалывалась, тело ломило – такое чувство, будто меня били.

Подойдя к окну, я распахнул его настежь. Свежий воздух ворвался в комнату, мгновенно облегчая жар.

За окном светило яркое весеннее солнце, птицы заливались песнями, а на деревьях уже появились зелёные листочки.

«Стоп. А где снег? Где эти чёртовы сугробы?»

Я отчётливо помнил вчерашнюю метель, белое безмолвие до горизонта. А сейчас… буйная, жизнерадостная весна.

«Сон? Бред?» Но ощущения были слишком реальными. Слишком ярко, слишком живо для галлюцинации.

В зеркале отразилось бледное, небритое лицо с красными глазами, как после недельного запоя. Ну… хотя бы живой. Слишком живой для человека, рухнувшего со скалы.

– Но как объяснить всё это…? Неужели я проспал несколько месяцев?

Эта мысль казалась абсурдной. «Люди не впадают в спячку, как медведи», – усмехнулся я про себя.

Собравшись с силами, я решил привести себя в порядок. Подошёл к умывальнику, зачерпнул воды из глиняного кувшина. Холодные струи смыли остатки дремоты, проясняя сознание.

Одежда на мне оказалась простой: грубоватые хлопковые штаны и футболка с длинными рукавами – всё самодельное. Ткань пахла хозяйственным мылом. Штаны, прочные и неприхотливые, явно созданы для суровых условий. Футболка – мягкая, уютная. Ни намёка на привычный мир синтетики.

Вытерев лицо, подошёл к столу. Рюкзак, в пятнах засохшей крови. Высыпал содержимое на кровать. Одежда чистая, заштопанная, аккуратно сложенная. А вот техника… Фотоаппарат превратился в груду обломков, экран смартфона – в паутину трещин.

«Ну давай же, родной, прошу тебя!» – прошептал я, почти умоляя телефон, дрожащими пальцами включая его. Сердце замерло. «Есть! Загрузка!» Но радость была короткой. Экран мигнул… и погас. «Нет! Только не это!» – вырвался взбешенный крик. Судорожно нажал на кнопку включения ещё раз, и ещё… Бесполезно. «Батарея… сдохла». Взгляд беспомощно шарил по стенам – розетка… где-нибудь… хоть одна… Ни намека на электричество.

Набрав полные лёгкие воздуха, я направился к входной двери и взялся за деревянную ручку. Потянул её, готовый встретиться с неизвестностью лицом к лицу, какой бы она ни оказалась.

Дверь натужно скрипнула, выпуская меня наружу. Вдохнул свежий утренний воздух. Голова пошла кругом; я рефлекторно вцепился в косяк, борясь с внезапным головокружением. Шершавое дерево под пальцами казалось единственной реальностью в этом водовороте ощущений.