Николай Чуваев – Карта майора Торрена (страница 6)

– Вот если через эти двадцать километров проложить рельсы… – загорелся мой отец, и в его глазах, обычно спокойных, я увидел давно забытый огонёк азарта. – Соединить две ветки напрямую! Представляешь, Элвин? Это же будет курица, несущая золотые яйца! Кратчайший путь для нашей продукции к порту! Да мы всех конкурентов обставим!

Я смотрел на их оживлённые лица, на сияющие глаза Алисы, поддерживавшей идею брата, и чувствовал себя отстранённо. Их слова о балласте, сцепках и золотых яйцах сталкивались в моей голове с воспоминаниями о вчерашнем дне, о гуле центрифуг, о спокойном лице доктора Кассиана и о подобострастных поклонах хозяина того заведения, куда завёл меня Гэр. Этот проект, такой ясный и прагматичный для них, виделся мне иначе. Я видел не стальные рельсы, а ещё одну нить в паутине, опутавшей остров. Нить, что должна была связать два старых поместья, два оплота нашего мира, чтобы сделать его ещё прочнее, ещё неприступнее.

– Грандиозный план, – сказал я наконец, стараясь, чтобы в моём голосе звучал энтузиазм. – Это перевернёт всё.

Вечерний воздух, густой и сладкий от аромата ночных цветов, казался шатром, раскинутым над нашим балконом. Ужин остался позади, за тяжелыми дверями столовой, откуда доносился сдержанный, мелодичный смех женщин – моей матери, госпожи Вэйнсток и Алисы. Мы же, мужчины, совершили свой ритуальный переход на балкон, в иное пространство – пространство сигарного дыма, коньячных паров и разговоров, где решались судьбы плантаций и проектировались стальные пути.

Мы с Алексом, несмотря на томительную жару, всё ещё были затянуты в парадные кителя, чувствуя себя неловкими, но необходимыми украшениями этого ритуала взросления. Слуги, двигающиеся бесшумно, как тени, наполняли наши бокалы выдержанным, тёмным, как ночное море, коньяком. И тогда отцы предложили нам нечто совершенно немыслимое в стенах корпуса – набить табаком трубки. Жёсткий, пряный запах смешался с цветочным благоуханием, создавая странный, пьянящий коктейль свободы и запрета.

– Как твой выигрыш? – спросил вдруг Алекс, выпустив струйку дыма, и я с трудом удержал себя от того, чтобы не швырнуть ему в лицо тяжёлое пресс-папье, лежавшее на столике. В моих планах не было делиться с кем-либо из этого мира историей Лианы. Эта история была моим тайным островом, моим укрытием от их всевидящих глаз.

– Выигрыш? Какой выигрыш? – оживился мой отец, и в его глазах вспыхнул знакомый, охотничий огонёк. – Ах, кадетская лотерея! И мой везунчик получил цветок невинности, ну как я рад за тебя! И как она?

В его голосе звучало лёгкое, снисходительное любопытство, с каким говорят о новой породистой собаке или удачной покупке скакуна.

– Нормально, – я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал плоским и безразличным. – Зарине помогает.

– Правильно, – одобрительно кивнул отец. – Не стоит увлекаться рабынями. Хотя… – он обернулся, инстинктивно посмотрев, не слышат ли случайно женщины, – У меня по молодости пару раз было. Да и не по молодости тоже. Ничего плохого в этом нет, физиология! Это как дорогое вино, как табак. Надо ценить и наслаждаться. Но не забывать, что есть и настоящие женщины. Как твоя мама, как госпожа Вэйнсток, как Алиса.

«Настоящие женщины». Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как тот табачный дым. Они делили мир на тех, кто имел ценность, и тех, кто был всего лишь «цветком» для услады, на «вино» и тех, кто его обслуживает. Я смотрел на пепел своей трубки и думал о Лиане, о её огромных серых глазах, в которых читалось доверие, а не покорность.

Да, Алиса. Она вела себя сегодня иначе. За столом она сидела между мной и братом, но её плечо неизменно оказывалось ближе ко мне. И под длинной, тяжёлой скатертью стола её ножка, обутая в изящную туфельку, конечно же, совершенно случайно… но слишком часто и настойчиво задевала мою. Это не было грубым приглашением – это был намёк, шифр, понятный лишь нам двоим, тайный язык её прикосновений. Она просила, чтобы я ухаживал за ней, играл по правилам этой старой, как мир, игры.

Тосты сменяли друг друга.

– За дружбу и союз наших детей! – провозгласил мой отец, и его взгляд, тёплый и властный, скользнул по мне и Алисе.

Потом были танцы. Естественно, её партнёром был я – ну а кто ещё? Брат или папа? Музыку наигрывал на старом пианино приглашённый из деревни метис, и звуки вальса, немного расстроенные, плыли в открытые окна, смешиваясь с треском цикад.

Я обнял Алису за талию, чувствуя под тонкой тканью её платья тёплое, живое тело. Её рука лежала на моём плече, лёгкая и уверенная. Она пахла жасмином и чем-то дорогим, неуловимым, что сводило с ума. Мы кружились, и она смеялась, запрокидывая голову, и её карие глаза смотрели на меня с вызовом и обещанием.

Всё было идеально. Всё было так, как должно было быть по всем канонам этого мира. Старые семьи, союз поместий, прекрасная невеста, благосклонно принимающая ухаживания.

Но я чувствовал себя не капитаном своего корабля, а матросом, заброшенным на незнакомый берег. Я кружился в вальсе, улыбался, отвечал на её намёки, а в голове у меня звучал тихий, спокойный голос доктора Кассиана, рассказывающего о делении ядер. Я видел не сияющие глаза Алисы, а огромные, испуганные глаза Лианы в дешёвом подобии свадебного платья. Я чувствовал не легкомысленное прикосновение ноги Алисы под столом, а холодные пальцы Мирейи, которую я просто держал за руку, не в силах ничего изменить.

И вот мы как-то непонятно оказались с ней на балконе, затянутом бархатной тьмой южной ночи. Свет из гостиной не долетал сюда, и лишь алмазная россыпь звёзд над головой слабо освещали её лицо, такое близкое и вдруг совершенно незнакомое. Воздух между нами сгустился, стал вязким и сладким, как патока. И в этой звенящей тишине надо было что-то сказать. Нечто красивое и романтичное, соответствующее моменту. Но в голову лезли лишь обрывки опасных знаний.

– Доктор Торрен, наш преподаватель биологии, говорит, что наш мир ненастоящий, – сорвалось у меня, и слова прозвучали глухо, будто из другой вселенной. – Не такой, как нам рассказывают. Мы живем вовсе не на шарообразной планете, вращающейся вокруг звезды. Звёзды, как он утверждает, везде одинаковые – и здесь, и на крайнем севере, и в Аврелии… Если бы наш мир был шаром, мы бы видели в разных местах разные созвездия.

Я выпалил это скороговоркой, пытаясь закидать её осколками той другой, огромной реальности, что открылась мне. Пытаясь найти хоть какой-то мост между тем, что было во мне, и тем, что было здесь, в этой темноте.

– Правда? – она сделала вид, что понимает, и её голос прозвучал как легкий, недоумевающий вздох. Но я догадался: задача была непосильна для её интеллекта, и она даже не попыталась её решить. Её ум, отточенный на светских беседах и танцевальных па, не был приспособлен для таких пугающих абстракций. Интересно, а смогла бы её понять Лиана? С её детской искренностью и жаждой хоть какого-то знания?

Алиса же вместо того, чтобы осознать, о чём я говорю, просто придвинулась ко мне. Её лицо оказалось так близко, что я чувствовал на своей коже её тёплое дыхание, смешанное с ароматом дорогих духов. Наши губы оказались напротив друг друга, готовые слиться в предписанном правилами поцелуе.

И тут я мысленно сказал спасибо Мирейе и Лиане. Если бы не тот циничный, продажный опыт в доме с красными фонарями, за который мне было стыдно, если бы не та голая, ужасающая правда «лотереи», я бы купился. Купился на эту дешёвую сказку о романтике и любви с первого взгляда, на этот красивый, отрепетированный жест.

Но я уже знал другую правду. Правду о том, что мужчины в этом мире были жестоки и циничны с теми, кто слабее. Почему же я должен был верить, что женщины – другие? Почему не должен был заподозрить в этой прекрасной, ухоженной девушке ту же самую расчётливость, то же самое желание получить свой «выигрыш» в этой большой игре?

– Прости, Алиса, я не буду тебя целовать, – сказал я тихо, но твёрдо, отодвигаясь на полшага назад в тень. Тьма с готовностью приняла меня. – От меня несёт спиртом, как от сахароперегонного завода. Тебе будет просто неприятно.

Я увидел, как в её глазах, широко распахнутых в лунном свете, мелькнуло разочарование, растерянность и даже испуг – будто её лишили законной награды. И тогда я добавил, вбрасывая в наши отношения ложную монету надежды, без которой наш будущий союз рухнул бы тут же:

– Сегодня не буду.

Она молча кивнула, не в силах ничего сказать. Её романтический сценарий дал сбой, и она не знала, как импровизировать. Я же смотрел на её прекрасное, смущённое лицо и чувствовал не влечение, а лишь тяжёлую, холодную усталость. Мы стояли так в темноте, разделённые непониманием и той бездной, что зияла между нашими мирами – миром, где целуются на балконах, и миром, где покупают людей и проливают свою кровь на шёлк, чтобы сохранить чью-то чужую честь.

Потом я предложил ей вернуться к остальным. И мы пошли обратно, в свет и тепло, оставив за спиной тёмный балкон и несостоявшийся поцелуй, витавший в воздухе, как призрак ненужного чувства.

Утро в замке Кроули наступило тихое и ясное. Вэйнстоки, судя по всему, ещё отдыхали после вчерашнего, и мы с отцом были одни в огромной, залитой солнцем столовой. Воздух был сладок от аромата свежемолотого местного кофе – того самого, что выращивали на склонах Амарила и что составлял основу нашего благосостояния.