Николай Чуваев – Карта майора Торрена (страница 7)

Я молча помешивал ложечкой тёмную, почти чёрную жидкость в своей чашке, чувствуя её горьковатый, бодрящий дух. Вчерашний вечер, тёмный балкон и испуганные глаза Алисы стояли передо мной как призрак. Вопрос, который я вынашивал всю ночь, наконец сорвался с губ, нарушая утреннее спокойствие.

– И… обязательно жениться? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, просто как констатация факта.

Отец отложил в сторону газету и посмотрел на меня поверх чашки. Его взгляд был ясным и спокойным, лишённым вчерашнего коньячного жара.

– А как же иначе? – он произнёс это просто, как нечто само собой разумеющееся. – Они, Вэйнстоки, не слишком богаты. Хотя род древний, известный чуть ли не с двенадцатого века. Почтенная фамилия. Но большая часть земли, по которой пройдёт наша ветка – их. А капитал – наш. И… нужна надёжная гарантия, что мы размещаем свой капитал правильно. Что он не утечёт к чужим в один прекрасный день. Самые прочные гарантии скрепляются не на бумаге, а кровью. В нашем случае – брачными узами.

Его слова были лишены пафоса. Он говорил о браке так, как мог бы говорить о закупке нового оборудования для плантации – взвешенно, прагматично, с расчётом на десятилетия вперёд.

– Но… почему именно мне жениться? – не удержался я, чувствуя, как внутри поднимается тихий, но упрямый бунт.

– Сынок, я бы с превеликим удовольствием, – в его голосе промелькнула шутливая нота, – но у меня уже есть жена – твоя мама. И единственный сын, которому юная супруга подойдёт чуть больше, чем мне. А она что, тебе не нравится? – в его вопросе прозвучало искреннее недоумение. Алиса была красива, молода, из хорошей семьи – разве может быть что-то ещё?

Я вздохнул, отодвинув от себя чашку. Каждое слово давалось с трудом.

– Ну, скажу прямо. Я знаю её очень плохо. Чисто физиологически… – я запнулся, вспомнив тот конфуз в танцевальной зале кадетского корпуса, – …она меня, возможно, удовлетворила бы. Но каких-то возвышенных чувств – нет, не испытываю. И, думаю, этого совершенно недостаточно для создания крепкой семьи.

Отец внимательно посмотрел на меня, и его лицо стало серьёзным. Он отпил глоток кофе, словно собираясь с мыслями, а затем вдруг открыл тайну, простую и страшную в своей обнажённой правде.

– Ты думаешь, у нас с твоей матерью… какие-то внеземные чувства? С самого начала? Нет, сынок. Общее прошлое. Общие планы. Общие капиталы… Её титул, который перейдёт к тебе по наследству, мои деньги и вот эта земля недалеко от Медных хребтов. Знаешь, это держит куда крепче, чем какие-то мимолётные чувства. Чувства проходят. А земля, титул и капитал – остаются. Это – фундамент. Всё остальное… приложится.

Я промолчал, обдумывая его слова. Они казались такими чужими, такими далёкими от всего, что я чувствовал, о чём думал, что видел и искал в последнее время. Это был голос другого мира – мира прочного, уверенного в себе, но такого тесного и душного.

И тогда я выдал – как будто бы последнюю готовность к компромиссу, последнюю попытку оттянуть неизбежное:

– И всё равно. Я её совсем не знаю.

Отец взглянул на меня с лёгким облегчением, словно увидел в моих словах не бунт, а лишь юношескую нерешительность, с которой можно работать.

– Вот для этого мы их к нам и пригласили. – Он улыбнулся, широко и гостеприимно. – Гуляй, общайся. Весь замок и всё, что тут есть вокруг – в твоём распоряжении. Покажи ей поместье, свози на руины старого форта, на водопад. У тебя есть целая неделя, чтобы узнать друг друга. А там – видно будет.

Он произнёс это так, будто недели было более чем достаточно, чтобы принять судьбоносное решение. Будто познание другого человека было таким же простым делом, как осмотр нового имения.

Я кивнул, не в силах ничего больше сказать. Передо мной стояла не девушка – передо мной стояла задача. Ещё один экзамен, который нужно было сдать для благополучия рода. И я чувствовал себя уже не кадетом, вернувшимся домой, а капитаном, которого в шторм приковали к штурвалу и приказали вести корабль по курсу, который он уже начал считать неверным. А за бортом всё гуще сгущались туманы, и в них угадывались очертания незнакомых, пугающих и манящих берегов.

После завтрака мы с Алисой сели на лошадей и поехали. Она действительно превосходно держалась в седле – грациозно и уверенно, будто срослась с лошадью. «Держится в седле», – мысленно поставил я зелёную галочку в воображаемом чек-листе с её фамилией. Танцует, пахнет дорогими духами, из хорошей семьи… Список был пока что недолог, но отец, кажется, считал, что этого более чем достаточно.

– Форт, – начал я свой рассказ, когда мы подъехали к подножию таинственных развалин, сложенных из циклопических каменных глыб. – Когда построен – неизвестно. Кто был строителем – тоже. Это не наш форт. Его строили не энгвеоны.

Я посмотрел на неё, надеясь увидеть искру любопытства, интерес к тайне. Но её взгляд скользнул по древним камням с вежливым, но совершенно поверхностным любопытством. Нет, не впечатлило.

– Возможно, это была одна из столиц древних сундаров, – не сдавался я, пытаясь расшевелить её воображение. – Но это ещё нужно выяснять.

Она слегка и совершенно недоверчиво улыбнулась, и в её улыбке читалась снисходительная жалость к моей наивности:

– Какие древние сундары? Какая столица? Элвин, если хочешь романтики, то расскажи другие сказки. Сандеры, которые работают только под плетью надсмотрщика? Сандеры, у которых все женщины как одна – потаскушки? Откуда столица у этих дикарей?

Её слова прозвучали так естественно, так непринуждённо, будто она пересказывала аксиому, не подлежащую сомнению. Спорить с этим было бы так же бессмысленно, как спорить с тем, что трава зелёная. Я не стал. Я просто кивнул, чувствуя, как между нами вырастает стена изо льда и непонимания.

– Едем, покажу тебе кое-что ещё.

Мы поехали дальше, мимо холмов, на которых ровными, ухоженными рядами рос либо кофе, либо тростник. Вдоль одной из таких плантаций, точно призрачная тень былого чуда, вилась узкая колея из темных, пропитанных смолой деревянных брусьев.

На переезде, у будки стрелочника, стоял, опершись на костыль, дядя Калеб. Высокий, сухопарый метис с лицом, испещренным морщинами-чертежами, он был тем самым инженером-самоучкой, что когда-то опутал всё наше поместье этой ажурной паутиной микроколеек. Все тогда смеялись над его «игрушками» с колеёй в пятнадцать дюймов, но первый же сбор урожая, доставленный его дрезинами прямиком к сушилкам, заставил насмешников замолчать.

– Доброго здоровья, молодой господин Элвин! И вам, юная госпожа! – приподнял он свою потрёпанную фуражку, и в его глазах, мудрых и усталых, я увидел искру радости.

– Здравствуйте, дядя Калеб. Это Алиса Вэйнсток.

–Не желаете ли прокатиться? – Он широким жестом указал на ручную дрезину, стоявшую на запасном пути, – похожую на диковинного жука, сложенного из медных пластин и полированного дерева. – До террас рукой подать. Покажете барышне наши владения с необычного ракурса.

Я с радостью согласился, увидев в этом шанс показать Алисе нечто подлинное, выстраданное умом и руками. Мы устроились на узкой скамье, и я, взявшись за рычаги, привёл наш лёгкий экипаж в движение. Дрезина, весело постукивая колёсами по стыкам деревянных рельсов, помчалась вперёд, огибая холмы и ныряя в тенистые просеки. Ветер свистел в ушах, и Алиса на мгновение забыла о светской чопорности, вскрикнув от восторга. Это был не мир лимузинов и парадных выездов, а мир лёгкости, остроумия и практической магии.

На одном из склонов, где пути шли зигзагом, из-за поворота внезапно выкатилась гружёная дрезина – три платформы, доверху нагруженные мешками с кофе. Она шла под уклон, и её вес в две-три тонны было уже не остановить.

Сердце ёкнуло, сжимаясь знакомым с детства холодком. Я резко затормозил, едва не срываясь с сиденья.

– Быстро! Вон отсюда! – скомандовал я Алисе, почти силой стаскивая её с дрезины и оттаскивая в сторону, с насыпи.

– Что ты делаешь?! – возмутилась она, отряхивая платье. – Это же они должны были нас пропустить!

В её глазах читалось непонимание и обида. Она не видела в этой игрушечной дороге ничего, кроме забавы, и не могла осознать, что по этим рельсам течёт сама жизнь поместья, его соки и кровь. Я смотрел, как тяжёлый состав с грохотом проносится мимо, и вспоминал слова отца, выученные когда-то назубок: «Приоритет – всегда у груза, идущего под гору. Это не развлечение, это рабочий инструмент. Если хочешь развлекаться – иди в бильярдную в главной башне». И хотя всем гостям он с гордостью представлял эту сеть как своё детище, ни разу не обмолвившись о дяде Калебе, здесь, на линии, негласный сундарский авторитет инженера был непререкаем.

– Они не смогли бы остановиться, – тихо сказал я, переводя дух. – Физически не смогли бы. Здесь свои законы.

Алиса ничего не ответила, лишь с презрением посмотрела на удаляющиеся спины рабочих-сандеров, правивших гружёной дрезиной.

Водопад был нашей местной достопримечательностью, и мы добирались до него на дрезине минут двадцать. Я даже почувствовал небольшую усталость в руках.

– Все лучшие земли мы забрали под кофе и тростник, – сказал я, останавливая вагонетку. – Да не только лучшие – все сколько-нибудь удобные. И что же? А вот…