Николай Бурбыга – Правый оверштаг (страница 5)
Кузьмич молчит, а я добавляю:
— Но я бы не стал драматизировать. Даже у горького пьяницы после попойки наступает прозрение. История развивается по спирали. Впереди — новая Переяславская рада, помяни мое слово.
— А Запад? — спрашивает он.
— У них русофобия в крови. Они всегда поддерживали тех, кто против нас. Во время войны в Чечне кого поддерживали? Боевиков, бандитов. А как только пришли Кадыров-старший и Рамзан, так сразу обрушились на них. Ничего нового. Достаточно почитать английские газеты двухсотлетней давности, чтобы понять: их политика не изменилась.
— У меня под Харьковом тетя живет, — продолжает Кузьмич. — Ездили как-то с женой навестить. Обрадовалась, стол накрыла, родственники собрались. Сидим, разговариваем. Вдруг один из них просит меня подойти. Подошел. Он и говорит хвастливо:
— «Нам обицяли: як мы выйдемо вид москалив, тоди кожному украинцу дадуть гроши — золото гетьмана Павла Полуботка, яке знаходыться в банки Лондона. Я не полинувався, пидрухував. Кожному украинцу дадуть майже 40 килограмив золота. А ще е вийскова скарбныця Запоризской Сичи».
Я возьми да и скажи ему:
— Не видать вам золота, как своих ушей.
Так он и закатил истерику, с пеной у рта стал доказывать свою правоту.
Я подбрасываю щепу в огонь и говорю, что дурень думкой богатеет. Кузьмич кивает и продолжает:
— А потом он мне говорит: «Скажи «паляница». Пристал, говори, да говори. Так доколупался, что мы подрались. Поднялась ссора. Тетка плачет. Еле ноги унесли. А недавно по телевизору услышал слова Вольфовича об украинцах. Говорил, что они странные люди: молятся на европейцев, работают на евреев, умирают за американцев и за все это ненавидят русских. Понял: у них мозги набекрень.
Костер разгорается ярко, согревая всполохами оранжевых языков. Искрятся ветки, из костра «выстреливает» ель. Приятно пахнет дымом.
Неожиданно вдали громыхает выстрел. Второй. Третий. Вскоре слышится звук рожка. Конец охоте. Подъезжают «буханки». Из машин выходят охотники, выскакивают две лайки — одна остается лежать на полу. Хозяин, низкорослый с простодушным лицом сельчанин, ласково теребит ее морду.
— Заживет, дуреха, — успокаивает он. — Смелая. Близко подошла к секачу, он и боднул ее клыком. К счастью, рана не глубокая. Обработаю — заживет.
Он бережно выносит собаку из машины. На полу остаются два щетинистых трофея — черно-бурого цвета с желтоватой примесью кабана. Стоячие длинные уши, острые клыки по двадцать сантиметров — даже неживыми они выглядят устрашающе.
«Под двести каждый», —говорит егерь, командуя выносить трофей.
Много лет назад мой однокашник по военному училищу Василий Буланов — заядлый охотник — пригласил меня в Вильнюс. В один из дней ему удалось заманить меня на охоту. Чтобы не стрелять, я попросился в загон. Шел по лесу с жердиной и кричал что есть силы — была у меня в то время потребность накричаться вволю. Впереди — моложавый литовец с карабином наперевес, малолетним сыном и двумя шустрыми лайками. Неожиданно они опускают морды и кидаются в заросли орешника. Лай, гавканье и крик бегущего дикого зверя. Выстрел. Кабан валится на бок, лайки с яростью набрасываются на неподвижного зверя, пытаясь укусить. В это время из кустов выбегает еще один секач и несется на меня. Я пячусь — и упираюсь спиной в дерево. Зверь в двух шагах от меня. Я подпрыгиваю с перепугу, изворачиваюсь и в прыжке бью ногой по кабаньей заднице. Взвизгнув, кабан бросается в сторону кустов. Охотник, державший все это время кабана на мушке, стрелять не стал — я был с ним на одной линии огня. Он опустил ружье и рассмеялся: «Столько лет охочусь, но чтобы кто-то отвесил пенделя дикой свинье — такое впервые!»
Мне тогда было не до смеха. С ужасом представил, что могло случиться, не увернись вовремя.
Двое мужиков ошкуривали добычу, ловко разделывая мясо, делили поровну на всех участников охоты. Собаки лакомились свиными потрохами. Кузьмич подрумянивал печенку и сердце. Воздух был пропитан жареным мясом. Приехал Барон. Он выспался и выглядел молодцевато. «Ой, как вкусно пахнет! — обрадовался он. — А не пропустить ли по рюмашке. Полагается, когда добыли на крови… А что проспал, извините. Исправлюсь. В следующий раз предлагаю съездить на утку. Подсадные утки — за мной. Где взять, знаю».
Возражать не стали. Ради смеха, Барона назначили главным стрелком и воткнули в шапку еловую веточку.
Костер догорал, смеркалось. Разделив мясо, погасив огонь и договорившись весной поехать на утку, собрались в дорогу. Я вспомнил, что у меня остался не решенным один вопрос и, увидев Кирилла Бахтина, беседовавшего о чем-то оживленно с егерем, подошел к ним.... В Москву возвращался в приподнятом настроении. Согласие бывшего секретного агента приоткрыть кое-что из своей прошлой жизни получено. Встретимся после его зарубежной поездки.
Верный своему обещанию, он спустя время позвонил и пригласил к себе в Переделкино. Я приехал по указанному адресу. За зеленым деревянным забором виднелись качающиеся верхушки деревьев. Толкнув калитку, — не заперта — оказываюсь во дворе. В дальнем конце в окружении высоких сосен дом с большими стрельчатыми окнами и балкончиком, увитым виноградной лозой с зеленоватыми плодами. Пешеходная дорожка уложена натуральным природным камнем. У двери дома — две большие вазы. Во всем улавливался средиземноморский стиль.
Кирилла застал за обрезкой садовых роз. Он стоял на коленях, держа в руках секатор. «Обрезка роз, — сказал он поднимаясь, — залог их пышного цветения и хорошего роста. Важно проводить ее правильно, иначе можно погубить растение».
Я подождал, пока он довершит обрезку куста, и мы пошли на террасу, пристроенную к дому, где по соседству цвели, словно покрытые белоснежным покровом, вишни, яблони и сирень. Деревья вызывали восхищение нежной красотой.
— Чай, кофе? — спросила супруга Кирилла Екатерина. Выглядела она моложе своего благоверного, весьма привлекательна, сдержанна в манерах.
— Двойной кофе, если можно.
— Сахар, мед? Его нам привозят друзья с Алтая. Обладает целебными свойствами.
— Кто же откажется от меда?! — согласился я.
Вскоре она вернулась с подносом. Я попробовал мед с видом знатока, который пытается оценить его свойства. Мед слегка перчил, значит, настоящий, вспомнил я когда-то услышанный совет, как правильно выбрать настоящий мед и отличить подделку. Отпил кофе и почувствовал, что вкус его потускнел и потерялся из-за меда.
Екатерина пошла в дом и вскоре вернулась со спиртным в сервировочной корзине.
— Что будем пить? — спросил Кирилл.
Памятуя о цели своего визита, соглашаюсь на бокал красного сухого. Кирилл улыбнулся, взял бутылку, горлышко коей залито сургучом, прочитал этикетку, ножом снял сургуч с бутылки, осторожно соскреб чешуйки и, вогнав штопор, со звуком извлек пробку. Приблизил к носу. Вдохнул. «Замечательно! Великие красные вина Бордо!» — сказал он. Мне было интересно наблюдать за ним, как этот сноб обращается с вином. Это была другая эстетика. Прослужив в армии не один десяток лет и побывав не на одном застолье, я не привык к церемонности. В армейской среде не признается помпезность. Все должно быть лаконичным, как воинский устав. Короткий тост. Хлопнули и снова тост, чтобы между первой и второй муха не пролетела. Да и водку никто бы не додумался переливать из бутылки в декантер — специальный графин, чтобы, как он выразился, дать вину «подышать». Налив на глаз в бокал и покрутив его, со словами «прелюдия не только женщинам приятна», подмигнул и протянул бокал мне, предлагая попробовать. Катерина шутливо хлопнула его по плечу: «Седины на висках, а все про любовь… О чем еще могут говорить мужчины?! Не буду вам мешать», — сказала она и пошла в дом.
— А я предпочитаю виски, — сказал Кирилл, бросая кусочки льда в стакан. Промочив горло, он откинулся в кресле и предложил мне включить диктофон. Я привел в действие свое цифровое звукозаписывающее устройство, и он начал свой рассказ: «Родился в солнечной Одессе. На Молдаванке. Среди евреев. И этот факт сыграл решающую роль в моей судьбе».
Предки Кирилла по материнской линии происходили из греческого рода, поселившегося в Одессе в царствование Екатерины II. Они покинули Османскую империю, эмигрировав в Россию. Принимали участие в Крымской войне. Один из них служил на прославленном бриге «Меркурий». В честь него деда Кирилла назвали Александросом, но все звали его Санчо или на русский манер Александром. Родился он в год коронации на царство Николая II. В жены взял черноморскую казачку. Кирилл смутно помнил ее. Она умерла, когда он был ребенком. Запомнил лишь ее силуэт: яркие расцветки ткани, много блестящих украшений, юбок, платков, косынок. Была она богобоязненной. Показаться на людях с непокрытой головой считала неприличным. Чулки даже летом носила. Отец Кирилла из донских казаков, после окончания транспортного института в Москве приехал в Одессу по распределению и работал механиком на корабле дальнего плавания, затем перешел на круизное судно. «Жили мы на Молдаванке. Кто там только не жил! Евреи, поляки, молдаване, украинцы, русские, цыгане. В речи мешались разные языки, непременно идиш, с десяток — два слов и выражений знал почти каждый. В семье говорили правильно (мама преподавала русский язык и литературу в школе), но всегда было, где послушать и другую речь».