Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 7)

– Есть исполнять обязанности. С какого времени?

– С этой минуты.

– Дела нужно еще принять.

– Принимай, кто мешает. Прокатись по блокпостам, в конце дня доложишь обстановку.

Обрадовался ли я? Не знаю. Но хлопот уж точно прибавится. Подразделение разбросано вдоль дороги на много километров.

Солнце припекает. На небе по-прежнему ни одной тучки. Я смотрю на часы. До девяти остается пятнадцать минут. По плану сегодня занятие со снайперской группой. Решаю: занятия не отменять. Проведу, а затем поеду знакомиться на другие посты.

Подходит старший сержант Можаев, докладывает: снайперская группа готова к занятиям. Место для стрельбы находится неподалеку, в лощине, оно оборудовано самодельными мишенями. Я спускаюсь по склону. Солдаты стоят и курят.

– Становись, – командует Можаев.

Я осматриваю строй из семи человек.

– Начнем с физической подготовки, – говорю я. – Что должен контролировать снайпер?

– Сердце и дыхание, – отвечают солдаты.

– Почему?

– Если сердце бешено стучит и человек задыхается после тяжелого подъема в гору, вряд ли стоит ожидать от него меткой стрельбы…

– Правильно! Товарищ старший сержант, приступайте.

Можаев выходит на середину строя. Кашляет для солидности и зычным голосом командует:

– Сделать 50 приседаний за 60 секунд, – говорит он. Все приседают. – Следующее упражнение. Согнуться и, не сгибая ног в коленях, коснуться земли ладонями рук.

Я стою в стороне и наблюдаю, как идет разогрев. Старший сержант продолжает:

– Удерживая товарища на спине, преодолеть дистанцию 100 метров.

Взгромоздив на спину товарища, солдаты бегут в горку. Я прикидываю: подъем равен примерно пролету из 50 ступенек. Они возвращаются взмокшие, как после бани. Власов, просидевший в окопе ночь, приходит последним. Его глаза-китаешки раскрылись. Приобрели обычный размер. Тренировка пошла на пользу.

– Стрельба из положения лежа, – говорю я. – Шесть выстрелов. Все пули должны быть в мишени.

Солдаты ложатся, целятся, стреляют.

Сквозь выстрелы слышу, что меня кто-то зовет. С горки скатывается переводчик-узбек рядовой Усманджанов. Все зовут его Усманом. Подходит. «Товарищ командир, к нам гости, делегация», – кивает он в сторону шлагбаума.

– Кто? Что им надо?

– Афганцы, они шумят, говорят, что им нужны вы. Я сказал, что вы заняты. Но они требуют.

– Пойдем, если требуют. Киселев, продолжайте занятия.

Подхожу к афганцам. Это пастух с двумя малышами. Их я видел утром в оптику прицела. Чабан тараторит о чем-то, жестикулируя одной рукой, другой опирается на увесистую палку.

– О чем он? – смотрю на Усмана.

– Они наши соседи, – говорит он, – из кишлака. Мужик – пастух. Это его дети. Они ему помогают. Жалуются, что военные забрали у них барана . И это не первый раз. Скот им не принадлежит. Хозяин, когда узнает о пропаже, шкуру с них снимет.

– Когда и где это произошло?

Отвечают одновременно, показывая в сторону, где расположен взвод старшего лейтенанта Дубова. На душе становится гадко. Ну вот. Стараешься выстраивать добрые отношения с соседями, а один такой случай – и все коту под хвост.

– Едем. Они тоже с нами, – говорю Усману.

Малыши радостно взбираются на броню и садятся рядом. Пастух подняться не может – не сгибается нога. Его сажаем внутрь боевой машины и – вперед на соседний пост, где произошел инцидент. Подъехали, и я понимаю, что афганцы не соврали. Баран уже зарезан.

– Ну и что ты скажешь? – спрашиваю у Дубова. Он кряжистый, в прошлом занимался греко-римской борьбой, бычится:

– Почему я должен тебе отвечать? Я такой же, как ты.

– Потому что я исполняю обязанности командира отряда.

Дубов робеет. Оправдывается:

– Я забочусь о людях. Они забыли вкус нормальной еды. А тушенка уже поперек горла. Ты же в курсе. – Он тычет двумя пальцами в свою глотку – по толщине она не уступает сказочному борцу Бамбуле.

Я молчу. Решаю выслушать, что он еще придумает в свое оправдание. Дубов стреляный воробей. Тот еще жук. В отряде его зовут гуттаперчевым: он гибкий по характеру, предприимчивый, способен выкрутиться в любой ситуации. Вот и блокпост оборудован лучше других. Я был в его блиндаже – обвешан фотографиями и вырезками из цветных иностранных журналов. Женские лица, полураздетые барышни. На видном месте красуется древнее кремневое охотничье ружье (мультук). На полу пестрые трофейные коврики. Пепельница – желтый пластмассовый корпус итальянской мины TS 2,5 – всегда полна окурков. По соседству бассейн. Под него он приспособил РДВ-5000 (резервуар для воды емкостью 5 кубов). Ну не засранец?! Выменял он резервуар у саперов. Воду сбросил из горного ручья. Свой оазис. Однажды Дубов, потеряв бдительность, спрятался от зноя в бассейне. Провод от 123-й радиостанции провел к шлемофону, тангента под рукой. В случае чего всегда на связи. И надо было такому случиться – нагрянул командир с проверкой. Часовые проглядели, не успели предупредить Дубова. Увидев бассейн, прохлаждающегося в нем летеху, командира чуть кондрашка не хватил. «Ты что там делаешь? – заорал он. – Выходи». А сам быстро разделся и прыгнул в бассейн. Когда вынырнул, позвал Дубова. «Почему у меня нет? Временно управление переношу к тебе». – «Понял», – ответил Дубов. И вскоре такой же бассейн появился в штабе полка. Теперь Дубов мечтает соорудить баню. Она, по его мнению, более целебна. В ней тоже можно спасаться от жары.

Оправдательный монолог Дубова затягивается, и я прерываю его.

– Дубов, перестань «стриптизить». Барана, похоже, оживить нельзя. К утру соберешь деньги и компенсируешь урон, – требую я, запрыгивая на броню.

Афганцы довольны. Карабкаются вслед за мной. Дубов разозлен. В бешенстве. Слышу, как он роняет вслед: «Вот так-так! Ни хрена себе расклад».

«Ну и сука! Умоешься, – улыбаюсь я. – Он, видишь ли, заботится о людях, которые забыли вкус «нормальной еды», а я о международных отношениях и мирном сосуществовании».

Утром приезжает Дубов и привозит муку, деньги и старый японский бензоагрегат.

– А это зачем? – интересуюсь.

– Бонус, – говорит он, – чтобы вину загладить.

– Мать честная, Дубов, оказывается с совестью у тебя все в порядке.

– Он не штатный, трофейный.

– Прости, что хорошо о тебе подумал.

Дубов хмурится, буравя меня взглядом.

– Ладно, не сердись. Едем. Выкурим трубку мира.

Напрямик к кишлаку не более десяти минут. Но на броне прямиком не махнешь, пришлось объезжать рисовые поля, виноградники. Минут через двадцать – на месте. В кишлаке – свой сельский отряд самообороны из местных жителей, посты наблюдения. Они засекли, когда мы свернули в их сторону, и ждали. Среди тех, кто нас встречал, выделялся благообразным видом высокий, статный, с густой черной крашеной бородой и мясистым приплюснутым носом, как у боксера-профессионала, мужчина лет шестидесяти. Но я мог ошибаться: многие афганские мужчины выглядят намного старше своего возраста. Зовут его Самандар. Он сардар – наиболее зажиточный крестьянин в кишлаке. Можно сказать, местный феодал. Он отдает распоряжения, и все слушаются его, почтительно склоняя голову и прикладывая руку к сердцу. Он приглашает нас к себе домой, чтобы закрепить добрососедские отношения.

Я даю команду выставить охранение и не расслабляться – смотреть в оба. Со мной идут Дубов, Усман и трое солдат. Двигаемся по единственной центральной улочке, с обеих сторон подпираемой высокими, в человеческий рост, глинобитными заборами – дувалами, сделанными из рубленой соломы, смешанной с глиной, за которыми виднеются жилища с плоскими крышами. Нищета проявляется во всем. «Не кучеряво живут, – говорит Дубов, – у нас и то покомфортнее». «Не все же такие оборотистые, как ты», – подтруниваю я.

Входим во двор. На участке много тутовых деревьев. По узкой дорожке направляемся к добротному большому дому, сложенному из необожженного кирпича и окруженному хозяйственными постройками. Оставив обувь у входа, заходим в помещение. В комнате панорамные окна и есть балкон-терраса. Все традиционно – на полу большой цветастый ковер, уставленный чайниками, пиалами (чашки без ручек) и глубокими тарелками с угощениями. Лежаки с подушками вдоль стен.

Садимся в круг, поджав под себя ноги. Рядом кладу автомат, понимая, что мирный кишлак может вмиг превратиться в поле боя. Усман садится на корточки возле хозяина. Солдаты остаются стоять во дворе.

Как выяснилось, Самандар – хозяин отары. Он привстает, приложив руку к сердцу, и все умолкают. Он делает поклон в нашу сторону и закатывает длинную цветастую речь. Усман едва успевает переводить. Смысл ее сводится к тому, что жители кишлака тронуты поступком шурави. Раньше здесь стояли другие советские, были случаи, когда исчезали животные. Но на жалобы никто не реагировал. Жители кишлака хотят дружбы и мира с шурави и надеются на их помощь и взаимопонимание.

Когда он умолкает, я задаю вопросы и удивляюсь дремучести этих людей. Большинство из них имели приблизительное представление об Апрельской революции. А о том, что в стране идет аграрная реформа, и вовсе не слышали. «Кто такой Амин?» – спрашиваю я. Слышали, но должность назвать не могут. «А Бабрак Кармаль?» – «Был такой. Его привезли русские». «А Наджибулла?» Знают, что «он главный в стране. Был врачом, но стал коммунистом».

Темный лес! Ну и что тут скажешь! Как же далеки эти люди от тех идей, которые им предлагают руководители из Кабула. Пока ехали, я обдумал свою речь. Смысл моего выступления сводился к тому, что империалистические круги пытаются помешать строительству новой жизни в Демократической республике Афганистан. В своих преступных целях они не гнушаются никакими средствами, прибегают к клевете, шантажу, прямому военному вмешательству. Тактика не новая. В свое время мировая реакция пыталась сделать это и в отношении моей страны. Против молодой Советской России поднялась внутренняя контрреволюция, была предпринята интервенция четырнадцати империалистических держав. Но народ, борющийся за свою свободу и прогресс, победить нельзя. Собирался сказать им об этом, но передумал. Воздержался, понимая тщетность моей попытки достучаться до их средневекового сознания. Афганская деревня – это замкнутая изолированная ячейка общества, где не могли появиться люди со стороны, новые идеи.