Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 14)

Он стоит, вымученно улыбаясь. Не верит моим словам. Проходит секунда, две…

– У тебя есть шанс, – говорю я. – Обещаю: в спину стрелять не буду. Но если не подчинишься – застрелю.

Усман взбадривает афганца прикладом. Тот, оглядываясь, медленно идет к склону, поросшему чахлой травой. Потом вдруг срывается и бежит сломя голову. Мне ужасно не хочется стрелять в него. Я закрываю глаза. Проходит минута, две. Открываю и вижу, как он валится, не добежав до каравана. На душе осадок. Чувство гадливости. Я солгал ему. Возможности остаться в живых у него не было.

Отдаю команду:

– Уходим!

По одному скатываемся вниз к машинам. Едем. Боевой задор постепенно отпускает. На ум приходит Абдулбаки, который так и не успел жениться, которого я обманул, не оставив ему шанса. И теперь он, мечтавший стать шахидом и погибнуть от неверных, вряд ли попадет в рай. Чернооких гурий ему не видать, как и земной невесты. Я чувствую к нему жалость. Но мог ли я поступить иначе?.. Хочу забыть его, выкинуть из головы как можно быстрее. Успокаиваю себя – ничего личного – война, которая все спишет. Но спишет ли?!

На смену Абдулбаки приходит Николь с мальчиком на толстогубом верблюде. Ей повезло больше. Я подарил ей жизнь. Но об этом она вряд ли когда узнает. Ее судьба больше меня не волнует.

Возвращаемся на базу. Об истинной цели операции никто не догадывается. Все уверены, что задача – стравить моджахедов из разных группировок. Подходит капитан Васнецов. Предлагает прогуляться. Мы идем к обрыву, на дне которого журчит неглубокий ручеек.

– Уверен, что задача выполнена? – интересуется он.

– Духов стравили. Начнутся разборки. Разве этого мало? – говорю я.

– А баба? Что с ней?

– Пойди проверь, – говорю я, а про себя думаю: «Не было бы малыша – какую бы причину я придумал в свое оправдание?». И вслух: – Как думаешь, бача не пострадал?

– Мальчишка?! Он будущий душман. Слишком ты сентиментален, Снегирев. Знаешь, как духи с нашими пленными поступают? С живого летчика, который попал им в руки, содрали кожу и повесили на крючках в мясной лавке. Недавно захватили водителя «наливника», поиздевались жестоко – обрезали уши, вспороли живот, набили рот землей и носили по кишлакам. А потом отдали детям, чтобы те добивали ножами. Ты офицер разведки, если задание не выполнил – пойдешь под трибунал. Помни мои слова. Подтвердится моя догадка, доложу: упустили ее по твоей вине. Я не хочу из-за тебя рисковать репутацией.

Я молчу, а про себя думаю: «Странное у него понимание критериев реноме».

Он уезжает, а я – к Дубову с проверкой: восстановил ли он минное поле? День проходит в суете. К вечеру одолевает усталость. Ложусь и тут же проваливаюсь в сон. Но быстро просыпаюсь. Встаю и иду проверить посты. Затем разжигаю костер и бросаю фотокарточку француженки в огонь. Долго смотрю, как толстая бумага, изгибаясь, скукоживаясь и скручиваясь, словно дождевой червь, сгорает целиком в пламени огня. Аллес! Нет больше Николь. Но на душе отчего-то пусто, тошно. Хоть караул кричи. Бужу замполита, вспомнив о его бутылке водки, припасенной «на всякий случай», из которой мы отпили всего по рюмке, помянув Сидорова. «Выпить осталось?» – спрашиваю. Спросонья он долго не может вникнуть, о чем это я. Потом осознает, поднимается, встает и достает из тумбочки початую бутылку. Я беру бутылку и разливаю в стаканы. Он морщится. «А не слишком ли рано для выпивки?» – «Что значит рано? В Китае еще вчера, а в Европе уже завтра. Пару капель не помешает. Я слышал, что утренний алкоголь убивает клетки мозга, но не все, а только те, которые отказываются пить». – «Да! Конечно. Я тоже где-то читал!» – вздыхает он и берет стакан. Я представляю, с каким отвращением он будет пить. Но вместо сочувствия испытываю садистское удовольствие. Мне хочется разделить плохое настроение еще с кем-нибудь. И я не виноват, что он попался мне на пути.

– Виктор, – говорю я. – Что такое репутация? Вам в училище об этом рассказывали?

Он задумывается, медлит с ответом.

– Это только мнение… Внешний образ в глазах окружающих. Общественная оценка. Это то, что о тебе думают люди твоего круга.

– Это то, что думаешь обо мне ты, солдаты, начальство?

– Да.

– Это то, что легко потерять? Репутация помогает, а иногда мешает продвижению по карьерной лестнице? Снижает уровень доверия?

– Да. Почему тебя это волнует? У тебя проблема?

– Покажи мне офицера, у которого нет никаких проблем, и я найду у него шрам от черепно-мозговой травмы. Это любимое выражение моего бывшего командира майора Байды. А что касается проблемы, волнует ли она меня, то есть вопросы. Решил для себя разобраться… Я с отцом в тайгу с малых лет любил ходить. Как-то увидели капкан, а в нем редкий баргузинский серебристый, с проседью, соболь. Красивый зверь. Головка темная, а мех светлый, песочно-желтый. У соседки нашей шапка из такого. Ей муж добыл. Она гордилась. А все женщины ей завидовали. Я отцу говорю: давай возьмем, мать порадуем. А он ни в какую. Говорит: «Нельзя брать чужого». – «Как же нельзя, он ничейный?» – «Не твое – не бери. Здесь такой закон. Тайга все видит». Не понял я тогда отца.

Как-то прилетел его друг из Москвы. Плывем в заливчике. Видим – поплавки качаются, кто-то сети поставил. И рыба бьется. Друг его говорит: «Тряхнем сети?!» Отец не соглашается. «Нельзя, – говорит, – сеть чужая. Так не принято. В тайге чужое не возьмут – закон». – «Ну пару щучек», – не унимается друг. – «Нет», – твердо говорит отец. Плывем дальше. Глухарь сидит. Москвич снова: «Петрович, хлопнем – и поедем». – «Нет, не наш участок. Нельзя чужого брать». Потом я его спросил, почему он другу отказал. Ведь никто бы не узнал. – «Я, – говорит мне отец, – всегда старался не делать ничего, за что было бы стыдно». Не понимал я его тогда. И только став взрослым, понял: делать то, за что потом будет стыдно, нельзя. И знаешь почему? Потому что тайга все видит, все знает, всегда остаются следы. Знающий человек увидит: кто был, что делал, зачем приходил.

– Для вас тайга – бог?

– По типу. Но он там, где-то высоко, а тайга рядом. Наблюдает. Кто-то же должен следить за репутацией.

Освежаю стаканы. Поднимаем и чокаемся.

– Будем жить, – говорю я.

– Я вот о чем думаю, – говорит Виктор. Видно, тема его заинтересовала всерьез. – Одну и ту же информацию можно подать по-разному. В одном случае это опорочит репутацию, а в другом – улучшит.

– Продолжай.

– Невозможно изображать хорошего человека. Для всех быть хорошим тоже нельзя. Нужно расставлять приоритеты, жить согласно личным ценностям.

– Что ценится всеми людьми и положительно отражается на репутации?

– Честность, открытость, профессиональная компетентность, психическая устойчивость, – перечисляет он, – и много других черт и качеств.

– Хотя этот образ может иногда не совпадать с тем, кем ты на самом деле являешься… Люди стремятся казаться лучше, желают повысить свою репутацию, к примеру, перед руководством, не заботясь о самом себе. И тем самым предают свою душу, совесть. Значит, прав батя, говоря, что тайга все видит.

– С любой военной идеей нужно переспать, – говорит замполит, непрозрачно намекая, что пора завязывать метафизический дискурс. Он зевает и смотрит на часы. Слышится петушиное пение. Мать честная, скоро рассвет.

– Откуда у петуха внутренний будильник? – спрашиваю я, разливая остатки водки.

– Ты еще спроси, что первично – курица или яйцо. Я лучше анекдот расскажу: «Идет мужик по базару и выбирает петуха. Смотрит одного: вялый, другого – вообще импотент. А тут стоит грузин и продает петуха. Не петух, а зверь в человеческий рост. Подходит мужик к грузину и спрашивает:

– Ну что, твой петух кур топчет?

– Абэжаешь дарагой, кур топчэт, авэц топчет, каров топчет, а вчэра, слушай, на мэня так посматрэл! Даром забэрай!»

Выпиваем остаток. На часах без пятнадцати пять. Какое счастье, можно еще вздремнуть!

… Сегодня день командирской учебы. Большая штабная палатка полна офицеров. Брезентовый полог, чтобы продувал ветер и не было душно, поднят. Видный собой комдив, недавно получивший генерала, дает слово полковнику Афанасьеву из оперативного отдела армии. Лысый, как бубен, лектор становится за маленькую трибуну, установленную на солдатской тумбочке. Вид у полковника жалкий. Из-за избыточного веса он постоянно потеет – все время обтирает лоб. «Тема лекции, – говорит он, – «Вооруженные формирования». – И продолжает: – Основной военной единицей организованной контрреволюции на территории ДРА является боевая группа, состоящая из 15-20 человек (это количество весьма условно: в зависимости от задачи могут создаваться более крупные или меньшие группы). Помимо командира, в такой группе, как правило, имеются прошедшие специальную подготовку специалисты по стрельбе из РПГ, миномета, пулемета, по минированию. Один из членов группы выполняет обязанности муллы. Характерная особенность группы – хорошее знание местности и способность быстро и скрытно перемещаться по местности, в том числе труднопроходимой, в ночное время. В одном из наставлений по военному делу для афганских контрреволюционеров, в частности, говорится, что каждый боец должен быть в состоянии идти в течение 24 часов через горы и пустыни, имея груз весом 36 кг, куда входит оружие, боеприпасы, продовольствие.