Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 13)

– Шакалы поблизости, – говорит Васнецов, прислушиваясь.

Вой, визг, тягучие и высокие звуки, похожие на скрежет пилы по заржавевшей поверхности металлических ворот, от которых кровь стынет в жилах, так же внезапно прекратились, как и начались.

– Раньше доводилось слышать? – интересуется Васнецов.

– В тайге нет шакалов. Слышал волчий вой, медвежий рык, сердитое тигровое рычание.

– Представь, служил бы в Союзе. Слушал бы лекции замполитов о том, как загибается капитализм. Состарился. И в запас. Никаких впечатлений. Скукотища! А здесь шакалы. Утробное рычание, – говорит Васнецов и неожиданно спрашивает: – Где стрелять наблатыкался?

– С отцом с пяти лет ходил на охоту. Потом стрелковый клуб.

Он долго лежит молча. Потом снова спрашивает.

– О чем мечтаешь?

– Эх, – говорю я, – сейчас бы проснуться утром в охотничьей таежной заимке, а на календаре начало июня, тебе 9 лет и впереди вся жизнь. Представляешь, вся жизнь!..

– Странно, что тебя в детство потянуло. А я бы не хотел возвращаться. Непростое оно у меня было. Батя пил. Рано отправился на тот свет. С отчимом отношения не сложились. Драться он любил. Как только что – сразу кулаки пускал в дело. Пока маленьким был, терпел. А вырос – не выдержал, ответил. Да так, что ему лечиться пришлось. Ушел я из дому. Поехал к бабке. Она в небольшом поселке в Белгородской области жила. Добрая. Жалела меня. Послала она меня как-то в военкомат навести справки о своем брате, который погиб в войну. Я приехал. Познакомился с майором из военкомата. Фамилия у него чудная была – Семирозум. Помог он мне. Дал справку о моем дядьке, который погиб в октябре сорок первого под Москвой, возле Волоколамска. А когда я собрался уходить, он спросил, нет ли желания в военное училище поступить. Я обрадовался. Как нет?! Я даже мечтать об этом не мог. Школу еле на тройки окончил. Должен был идти служить в армию. Он говорит: пришла разнарядка в Киевское общевойсковое. Вот тебе шанс. Испытай себя. И я поехал. А дальше сплошное везение. Не только поступил в училище, но еще на разведфакультет попал. Училище окончил с красным дипломом… за счет жопы, усидчивости. Сокурсники в увольнение идут, а я тетрадь, учебник в руки – и наверстывать упущенное… Знаешь, это моя восьмая операция в Афгане. На крайней чуть не погиб. Спас портсигар. Теперь я с ним не расстаюсь. – Он достает из нагрудного кармана железную сигаретницу. Показывает отверстие от пули. Открывает. Она под завязку набита сигаретами.

– Угостите, товарищ капитан, – просит Мазурик, он расположился неподалеку и слышит наш разговор.

– Бери, – капитан протягивает папиросницу. – Только кури в кулак, чтобы не видно было.

– Не новичок, у вас девятый, а у меня третий караван, – говорит сержант, чиркая спичками о подошву «везучих» кроссовок. Огонь не загорается. – Странно, – ворчит он, – что с ними?

– Эх, молодежь, – насмешливо говорит офицер. – Чему вас только в школе учат. – Он прокручивает колесико бензиновой зажигалки из стали. Вспыхивает фитиль. Сержант наклоняется. Его нос освещается ровным пламенем, и на нем на мгновение появляются мелкие конопушки.

– Какие специалисты вам «оперы» пишут? – спрашиваю я.

– Эту операцию придумал я, – гордо говорит капитан. – Сулимов долго не хотел утверждать… А что, тебя что-то смущает?

– Есть момент, – говорю я. – Стрелять в женщину – не моя тема. Зверя стрелял. В духов стрелял. Тут безальтернативно. Понимаю: враг. Или ты, или тебя… Медведя без нужды тоже не подстрелю. Он мне мужика напоминает. А тут женщина…

Васнецов привстает и насмешливо спрашивает:

– А она тебе кого напоминает?

– Человека.

– Знаешь что, – восклицает он, – прекращай распускать нюни. А то я сейчас расплачусь… Поздно! Она не женщина. Она враг. Идеологический. Думаешь, почему духи вокруг нее так вертятся? Потому что она обливает нас грязью. Участвует в провокациях. Создает фальшивки. Деньги таким способом отрабатывает. Это, по-твоему, нравственно? Этому есть оправдание?.. Мы пытались с ней поговорить. Наш человек разговаривал с ней. Объяснял, что врать некрасиво. И знаешь, что она ответила? У вас столько денег нет, чтобы я замолчала. Что делала, то и буду делать. Как прикажешь с ней поступить?.. Она враг. Непримиримый. А с врагами только одно средство хорошо… Догадываешься какое?.. Ликвидация. Нет человека – нет проблемы. Тут, как ты сказал, безальтернативно.

Он снова ложится, забросив ногу на ногу. Курит, выпуская дым причудливыми кольцами. Я смотрю на сигаретный дымок, который струится в воздухе, и молчу. Продолжать полемику нет смысла. Логика у него железная. Видно, роли палача мне не избежать, как бы я этого ни хотел. В нагрудном кармане лежит фото, оно не дает мне покоя, я физически ощущаю его присутствие. Достаю и всматриваюсь в фотографию чуть ли не с замиранием сердца. Большие глаза, резко очерченные губы, чувственный рот, насмешливый и гордый. Лицо приятное, но при лунном свете выглядит неестественно бескровным. Бледным. Оно словно мерцает странным холодным излучением – таинственно и загадочно. Интересно, в загробном мире куда она попадет – сразу в рай или в ад?

– Скажи, Снегирев, почему луна повернута к земле одной стороной? – примирительно говорит Васнецов. – Что с ней не так, как думаешь?

Я прячу фотокарточку и, подняв голову, смотрю на полную луну. Говорю вполголоса:

– Это ее таинственная загадка. Вообще спутница нашей грешной земли непостижима. Идеальное место для одиночества. Нет суеты, конфликтов, человеческих страстей и выстрелов – райское место.

– Хотел бы там побывать?

– Обожаю полную луну с детства. Она напоминает мне рыжие блины, которые мама пекла в марте на масленицу. Мне нравится рассматривать ее мертвую поверхность. В ней есть тайна и загадочность. Но побывать там – вряд ли. Загадка исчезнет. Да и что бы я там делал? – И декламирую: – «Мертвецам все равно: что минута – что час, что вода – что вино, что Багдад – что Шираз. Полнолуние сменится новой луною. После нашей погибели тысячи раз».

– Типун тебе на язык. Но что не отнять – у тебя тонкая, поэтическая душа, – насмешливо замечает он.

– Слова не мои. Был такой персидский философ и поэт Омар Хайям.

Томительно тянется время. Капитан больше не задает вопросов. Видно, увлекся своими мыслями. Я смотрю на часы. Без десяти пять. Чувствую усталость. Странно, думаю я, капитан спать не ложился, а выглядит свежо, я выспался, и все равно меня одолевает дремота. Это последнее, о чем я думаю, проваливаясь в сон. Просыпаюсь в половине шестого. Всего каких-то сорок минут, и я снова бодр.

Слышатся звуки и чей-то шепот: идут.

Выглядываю. Капитан Васнецов подает мне бинокль.

– Минут через пятнадцать будут здесь, – говорит он.

Смотрю. Насчитываю с полсотни верблюдов и десятка два всадников.

– А что, если караван мирный? – говорю я, возвращая бинокль.

– Какая разница! У нас конкретная задача. Выстрел. И уходим. Задерживаться опасно. Рядом кишлак. Могут прийти на помощь, чтобы отбить караван. – Он чешет за ухом. – Слышал, что ты везучий, – вдруг говорит он.

– Не люблю, когда так говорят. Везение – штука капризная, и легко можно спугнуть. Вон у Мазурика спички не зажглись, хотя кроссовки у него фартовые.

– Кроссовки тут не при чем, – отзывается сержант. – Спички слишком пересохли, и сера отваливается.

Я поднимаюсь:

– Всем встряхнуться, – говорю я и обхожу боевую позицию.

… Я лежу, прижив гладкий приклад СВД к щеке. Снайпер – что рыбак, должен быть спокойным, обладать терпением, глядеть в оба. И ждать, когда покажется цель… Ну где ты, Винсент? Но ее нет. Одни угрюмые разбойничьи лица. «Может, мне повезет. Информация окажется ложной, и она не пошла с караваном?» – проносится в голове. Снова прижимаюсь глазом к линзе прицела. Притороченные к верблюдам безоткатные орудия, минометы, реактивные снаряды в деревянных ящиках.

Все как всегда. Тогда тоже было утро. Вылетели на перехват каравана на «пчелках» (вертолеты Ми-8). Прикрывали «крокодилы» Ми-24. Тот караван был намного больше. Только верблюдов под две сотни.

– Есть, – говорит Васнецов, глядя в бинокль. – Явилась, не запылилась.

Я всматриваюсь в то место, куда он указал. В поле зрения попадает верблюд. Он идет, переваливаясь на длинных ногах, покачиваясь, и, задрав небольшую голову с круглыми ушами на длинной, слегка изогнутой шее, презрительно оттопырил отвисшую губу. Сквозь просветляющее напыление объектива животное имеет зеленовато-синий цвет. Верблюд отводит голову в сторону и в полукрестии прицела появляется Николь с мальчиком-поводырем, сидевшим впереди нее. Яркая накидка развевается на ветру. Цветная косынка прячет волосы.

– Долго выцеливаешь, – торопит капитан, – стреляй.

Я не реагирую на его слова. Молча наблюдаю за объектом. Эх, бача, что же ты здесь делаешь? Закрываю глаза, стиснув зубы. Тайга все видит, проносится в голове. Через мгновение открываю и радуюсь: верблюд с наездниками прячется за естественным препятствием, стреляю с мыслью: тайга все видит. Начинается пальба. На секунду показывается верблюд, но на нем нет малыша и Николь.

Я доволен, что все разрешилось как-то само собой. Если француженка – идеологический враг, изрыгающий негативные мысли на мою страну, то бача в моей душе вызывал только теплые чувства. Зову Усмана, и мы идем к Абдулбаки. Усман развязывает ему руки. Я возвращаю его автомат и требую бежать к каравану.