Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 12)

– Почему пошел в банду?

Он долго тянет с ответом, потом говорит:

– Верю в Аллаха. А руководство Афганистана – безбожники. Шурави тоже.

– В какую партию входит отряд Абдул Самада? В «Хезб-е Джамиат-е Ислами Афганистани»?

– Нет, – отвечает и качает головой. – Исламская партия Афганистана. Лидер Гульбеддин Хекматияр.

«Отлично, – думаю я. – Караван сопровождают люди Ахмад Шаха Масуда, который входит в Исламское общество Афганистана (ИОА)».

– У вас есть русские?

– Да. И двое узбеков. Взяли в прошлом году.

– Почему решил, что узбеки?

– Я тоже узбек. Разговаривал. Они сказали.

– А русские?..

Он сидит на коленях, поджав под себя ноги, сжимает и разжимает кулаки, разминая руки после веревки.

– Шурави? – переспрашивает. – Взяли одного.

– Когда это было?

– На прошлой неделе. С автоматом 5,45 мм. Редкий калибр. У нас таких еще не было.

– В каком месте?

Он кивает в сторону кишлака.

– Где староста Самандар?

– Да.

– Где он сейчас?

– Мулла Абдул Самад отдал его доктору Сиртаки. Был еще один шурави. Без оружия. Убивать не хотели. Он упал и разбил себе голову.

– Говоришь, один у доктора Сиртаки. Где он их держит?

– Не знаю, он не держит на одном месте. Перемещает.

– Погибнуть боишься?

– Нет. Если моджахед погибнет от рук неверного, он попадет в рай. Там ждут его райские кущи и гурии.

Я улыбаюсь. Странная мысль мелькает в моей голове: «Он не женится: в раю красавиц раздают бесплатно. Калым не нужен».

Я встаю. Допрос закончен.

– Отдыхай, – говорю я. – Еще понадобишься. Путь в рай нужно заслужить.

Он зло усмехается.

Я иду к себе. Вскоре появляется Усман. Подает бумаги, которые изъяли у Абдулбаки. «Это, – говорит он, – указания Хекматияра командующим фронтами провинций Гилменд, Кундуз и Нангархар. Они дают представление о «хозяйственной деятельности» контрреволюции».

Читаю подстрочный перевод. «В большинстве освобожденных районов остались незасеянными посевные площади, принадлежащие лицам, которые, опасаясь зверских нападений со стороны русских, ушли из страны в качестве беженцев. Некоторые командиры с целью облегчить положение моджахедов используют эти земли, засевая их и затем распределяя урожай между моджахедами района.

Основным условием использования земли является наличие согласия ее владельца. Без разрешения владельца земли любое посягательство на нее считается незаконным.

В случае если владелец земли является коммунистом и состоит на службе у врага или является плохим мусульманином, то разрешается использовать эту землю до следующего указания.

Вынужденно эмигрировавший землевладелец, безусловно, считается владельцем своей земли. Командиры соответствующего района не имеют права вмешиваться в вопросы пользования этой землей.

Всем правоверным командирам, которые встали на путь восстания ради защиты ислама, соблюдения шариата и установления справедливости, приказывается строго соблюдать положения этого документа в своих отношениях с землевладельцами».

Второе указание предписывало:

«Поскольку основу нашей народной экономики составляет земледелие, наши крестьяне и землевладельцы должны обрабатывать землю и уделять посевам должное внимание.

Поскольку леса и сады считаются вторым важным богатством нашего мусульманского народа, наше население должно уделять большое внимание их сохранению и уходу за лесами и садами, как фруктовыми, так и обычными, категорически воздерживаться от спиливания плодоносящих и неплодоносящих деревьев.

Всем моджахедам и мусульманскому населению категорически рекомендуется воздерживаться от рубки леса и деревьев общественного владения, таких, как посадки вдоль дорог. Те, кто будет игнорировать данное распоряжение, будут считаться приспешниками и помощниками русских и их местными агентами. Они будут признаны контрреволюционерам, врагами ислама и мусульман и в случае подтверждения такой деятельности будут приговариваться к тяжелым наказаниям».

Мотив написания этого приказа мне понятен. Опасаясь засад, мы делали все, чтобы вдоль дорог было как можно меньше зеленых насаждений.

… После обеда приезжает капитан Васнецов и сообщает две новости: первая, что караван в пути и в условленном месте должен быть не позже пяти часов. Я прикидываю время. Понадобится около двух часов, чтобы выдвинуться на позицию и занять места. «Значит, выходим в полночь», – говорю я. А вторая: мне присвоено очередное воинское звание капитан.

Объявляю построение. Проверяю экипировку, снаряжение. Предупреждаю – идем налегке. Только штатное вооружение. Автоматы, пулемет, снайперская винтовка, рация. Никаких спецназовских штучек. После инструктажа объявляю группе отдых.

Возвращаюсь к себе, снимаю тужурку и ложусь на жесткую кровать. На душе тягостно, помимо легкого напряжения, которое присуще мне всегда, когда предстоит боевая задача, прибавилось еще неизвестное мне ранее чувство. И связано оно было, похоже, с Николь Винсент. Фото француженки у меня в командирской сумке. Встаю. Достаю фотокарточку. И снова ложусь. На снимке женщина лет тридцати. Весь сыр-бор затевается из-за нее. И мне придется стрелять в женщину. Почему я не отказался, проносится в голове мысль. Она не покидает меня с того времени, как я получил задание. Не отказался – обрадовался, что пронесло с ЧП, и промолчал. Сулимов мое молчание понял по-своему, как согласие. А может, расчет был именно на это? Что я на все соглашусь, лишь бы не заострялся вопрос о рядовом Сидорове и сержанте Дерябине? Сулимов опытный психолог, думаю я, проваливаясь в дрему. Во сне я вижу отца. Мы с ним в тайге на охоте. Встретили олениху. У нее красивая милая мордочка. Я стою за спиной отца и недоумеваю: почему он не стреляет?.. Стрелять или не стрелять в некомбатантов – журналиста, медика, священника? По законам войны – грех великий. Так учили, так внутренне осознается…

– Товарищ капитан, пора вставать.

Открываю глаза. Вижу прапорщика Борисова. Подымаюсь. На полу фотография Николь – уронил, когда засыпал.

Звездная ночь. Божественно красива луна. Странное чувство охватывает меня. В памяти всплывают чьи-то слова: «Приходят люди. И уходят люди. Только луна остается». Солдаты, одетые в афганскую одежду, в лунном серебристо-фиолетовом освещении выглядят необычно и загадочно. Бегло осматриваю. Вместо дедовских подсумков иностранные разгрузочные жилеты-«лифчики». Обуты в новенькие кроссовки «Пума» и «Найк». Только Мазурик в ношеных, на толстой подошве. Подарок московской комсомольской организации, чьи представители побывали перед Новым годом у нас в гостях. Он считает лапти везучими. Выражать недовольство не стал. Делаю вид, что не заметил. Чего только человек не придумает, чтобы себя успокоить.

– Настроение? – спрашиваю я.

– Приподнято-боевое! – отвечают заученно хором.

– По машинам!

Выдвигаемся на двух машинах, по шестеро. На первой я, на второй – капитан Васнецов. Спать он не ложился, считая, что днем нельзя выспаться про запас. Но вид у него бодрый. И вдруг я вспоминаю о пленном духе Абдулбаки. Останавливаемся. Возвращаться – плохая примета. «Моторин, приведи духа, – говорю я. Сержант несется к яме, где сидит пленный. В боковое зеркало вижу, как он тащит афганца, который упирается. Он напуган и не понимает, куда его везут в ночь. Возле машины он плюхается на землю. Его подхватывают и забрасывают в кузов. Едем, не включая фар. Луна ярко освещает окрестности.

Тихая ночь. Мы несемся по безлюдной дороге. Лишь бы не пролететь. Впереди должен быть поворот направо. Вот и он. Сворачиваем и сбрасываем скорость – ухабы. Рессоры скрипят на каждом препятствии. На развилке берем еще правее. И тут в душу закрадываются сомнения – не сбились ли мы с пути? На рекогносцировку выезжал днем. А ночью все видится по-другому. Местные предметы, служившие ориентиром, словно кто-то подменил. Они приобрели искаженные очертания. Не хватало заплутать. Командую остановиться. Выхожу из машины. Достаю карту. Подходит капитан Васнецов.

– В чем дело? Почему остановились? – говорит недовольно.

– На всякий случай, уточнить, что едем правильно.

Он приседает, разминая ноги. Потом уверенно говорит:

– Едем правильно. Впереди, в трехстах метрах отсюда, заброшенная кошара. От нее еще три километра. А дальше пешком вон на ту сопку, – он кивает в сторону возвышения, над которым нагло светит желтый диск луны. Единственный свидетель, от которого не спрятаться, не утаиться, думаю я про себя. – За сопкой, – продолжает он, – дорога, по которой пойдет караван. Не будем зря терять время, – говорит капитан и возвращается к машине.

Самым трудным оказывается отрезок, который приходится преодолевать пешком. Козья тропа круто взбирается вверх. Ноги наливаются и начинают мелко дрожать, пот льется ручьем, гулко бьется сердце. «Подъем в гору тяжелый, зато спускаться будет легко», – успокаиваю себя.

Наконец добираемся к месту засады. Дорога, по которой пойдет караван, хорошо просматривается, а мы защищены замысловатыми складками местности. Место выигрышное. Удачно выбран маршрут отхода группы. Еще раз напоминаю: «Огонь открывать после моего выстрела. Не увлекаться. Расходуем по одному магазину – и уходим. Главное – беречь себя». Рассредоточиваю людей так, чтобы они могли видеть друг друга. Возвращаюсь на свою позицию. Капитан Васнецов лежит на спине, забросив ногу на ногу, словно греет брюхо на пляже где-нибудь в Крыму, и отрешенно смотрит в небо. Раздается пронзительный звериный вой, противный слуху.