Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 10)

– Примерно. На глазок прикинул. Пытались их отогнать, но они ни в какую – прут и прут. Ну и стали, сам понимаешь, подрываться.

– Расскажи кому-нибудь другому.

– Да вот тебе крест, – он бьет себя по лбу. – Обижаешь, Снегирев. Мы ж с тобой одну бурсу заканчивали.

– Ладно, проехали. Потери есть?

– Нет. Все обошлось. Духи отступили… Я вот привез двух. Лучших отобрал. Не пропадать же мясу.

– Кого ты привез?

– Баранов.

Повар стоит довольный. Когда он подошел, я не заметил. Улыбается, его нос расплывается на пол-лица. По глазам вижу, он уже прикинул, что приготовит из свежей баранины.

– Что скажешь, Абасов?

– Рис нужен. Черный, продолговатый. И я сделаю такой плов… У вас нет риса? – спрашивает он у Дубова.

– Я вам что – зампотыл? – злится тот.

Прибегает связист.

– Из штаба… Кто? Он не назвался, – говорит связист, подавая шлемофон.

Выхожу из столовой, за мной Дубов увязывается. Подхожу к машине связи.

– Слушаю.

– Снегирев, у тебя свежая баранина появилась? – По голосу узнаю кадровика майора Кузина. – Откуда информация? Земля слухами полнится. Надеюсь, не откажешь? Подбросишь. Орден подоспел. Сам знаешь, обмыть надо.

– Ну что там? – спрашивает Дубов.

– Что?! А то, что это уже не первый случай, когда к тебе на территорию забредают бараны. Просил спросить, почему к другим не ходят? У тебя что – мины верблюжьим навозом обмазаны?.. Или ты их чем-то подкармливаешь?

– Хотел как лучше, но мой душевный порыв здесь не поняли, – обижается он.

– Ладно, езжай. Минное поле восстановить. Охранение усилить.

Когда он уехал, зову Абасова.

– Штаб реквизировал одного барана. Прапорщику передай, чтобы отвез.

– Я так мечтал приготовить баранину, – говорит он. И мне кажется, что из его маслянистых иссиня-черных миндалин вот-вот брызнут крокодильи слезы.

Смотрю строго.

– Екарный бабай, не начинай давить на жалость. Тебе что, одного мало?

– Он привез всего двух маленьких барашков. Килограммов по двадцать. Не больше кошки. Я хотел на вертеле приготовить. Вам и замполиту глаза и яйца. И повод есть. Слышал: скоро награды придут, а вам очередное звание.

– Скажи, Абасов, за что все так любят баранину?

Его крупные черты лица застывают. Появляются две складки между бровями. Сейчас он похож на восточного мудреца.

– От деда слышал, что овечки и барашки живут, пасутся и не догадываются о своей тяжелой кончине, в отличие от телятины, говядины и свинины.

– В ней нет гормона страха? Что ж получается, – говорю, – человек знает, что смертен, значит, до барана он не дотягивает?

… Душно. Замачиваю простынь, укрываюсь и так засыпаю. Просыпаюсь под петушиное кукареканье. Интересно наблюдать за петухом и его гаремом. Петух ведет себя благородно со своим семейством. Я наблюдаю за ним и не перестаю удивляться тому, как он ухаживает за курочками, оберегает их. Найдет зернышко – сам не ест, зовет курей. Снеслась курица – он доволен, кукарекает. Оповещает. Одним словом, добрый, заботливый хозяин гарема. Но есть у него любимая курочка. На насесте сидит рядом с петухом. Шустрая, стервозная, которая везде успевает… Мои мысли перебивает шум. Он доносится из курятника. Может, незаметно подкралась лиса или еще какой-нибудь хищник повадился? – проносится в голове. Поднимаюсь, иду подышать свежим воздухом и заодно посмотреть, из-за чего куриный переполох.

Яркая заря на востоке. Первые лучи солнца освещают вершины гор. Куры угомонились. Ничего подозрительного не видно. За курятником, метров сто, пост. Подхожу. Рядовой Денисов спит, обняв автомат. Его товарищ Фролов настолько увлечен рассматриванием чего-то в прицел СВД, что не слышит моих шагов. Я громко кашляю. Оба вскакивают. Спрыгиваю в окопчик.

– Чем любуемся? – беру винтовку, прилаживаю приклад к щеке.

– Лучше не смотрите, – говорит Фролов, смутившись.

Я направляю ствол в том направлении, куда смотрел солдат. И оторопеваю. Молодой афганец пялит (совершает акт содомии) ослицу.

– Я-то думаю: чем мой отличник боевой и политической подготовки так увлечен?! И часто такое кино?

– Бывает. Один и тот же по утрам разминается.

Вдруг я вижу за бруствером яичную скорлупу.

– А скорлупа откуда?

Оба мнутся, молчат.

– Кто яйца таскает из курятника?

– Всего три взяли, – говорит Денисов.

– И как это называется?

– Больше не будем. Я деревенский. День начинался с сырого яйца. Так захотелось, что не удержался. Последний раз.

– А молодого угостил?

– Да.

… Ночью будит длинная пулеметная очередь. Спросонья кажется, что духи напали. Не одеваясь, хватаю автомат и выскакиваю из блиндажа. В лунном свете из окопа выглядывают бледно-серые головы рядового Матвеева и сержанта Мазурика.

– Кто стрелял?

Стоят с видом провинившихся. Молчат. Вздыхают. Повторяю вопрос.

– Матвееву показалось, – выдавливает из себя сержант.

Ну что тут скажешь?! Не долбоебы? Хотя я понимаю: такое бывает. Неожиданно одолевает дрема, пробуждаешься и не сразу понимаешь, где ты. Мозг не успевает прийти в рабочее состояние, обработать информацию. Срабатывает инстинкт. Палец жмет на спусковой крючок. И лишь услышав стрельбу, просыпаешься и понимаешь: случайный выстрел.

Возвращаюсь к себе, ложусь, прибегает дежурный связист. «Вас требует Второй», – выпаливает он и выбегает. Я следую за ним.

– В одиннадцать быть в штабе, – слышится в трубке.

Возвращаюсь, снова ложусь, но спать уже не хочется. Разгрузить мозг не удается. Мысли крутятся в голове. Зачем вызывают? Конечно, из-за Сидорова и Дерябина. Один погиб, второй бесследно исчез. А ты как думал, Снегирев, за это по головке погладят?..

После завтрака еду в штаб. Дорога необычно пуста и свободна. Но километров через десять останавливаемся – пробка. Афганские сарбозы держат движение в обе стороны. Впереди чернеет сожженная военная техника. Подходит ухарского вида – пышные черные усы, картуз с высокой задранной кверху тульей – афганский капитан. Усман уважительно с ним здоровается, спрашивает, что случилось. «Моджахеды, – говорит он, – утром сожгли афганскую колонну 8-й пехотной дивизии. Есть убитые, раненые». Когда будет восстановлено движение, он не знает. Нужно еще разобрать завалы.

Расклад не очень благоприятный, думаю про себя. Полный вася! И принимаю решение: ехать в объезд. Кричу механику-водителю, чтобы объезжал по полю. Офицер машет – нельзя, могут быть мины. Я не обращаю внимания на его слова. Тороплю водителя. Рядовой Михеев резко дает вправо, вытянув шею, всматривается в бурозем – нет ли сюрприза? Тяжелая машина медленно ползет вдоль разбитой афганской колонны. Наконец выруливаем на дорожное полотно, и Михеев выжимает из своей ласточки все соки, стараясь наверстать упущенное время.

В штаб прибываю вовремя. За три минуты до назначенного времени. Подполковник Сулимов, начальник разведки, и капитан Васнецов, его помощник, стоят у входа в штабную палатку и курят. Увидев меня, они тушат сигареты, и мы входим внутрь.

На столе лежит командирская сумка, развернута секретная топографическая карта масштаба 1:50000 и небольшой коробок – догадываюсь: с наградами. Сулимов приглашает сесть, а сам остается стоять.

– Доложите, что у вас произошло?

Я рассказываю все как было. Утаиваю только причину, по которой Сидоров оказался в кишлаке.

– Вы считаете, это несчастный случай? – уточняет он.

– Думаю, да.

– А второй? Что с ним?

С ним сложнее. У меня нет никакой информации. Предполагаю: его захватили люди Абдул Самада.

– Почему так считаете?