Николай Бурбыга – Полынная горечь Афгана (страница 1)
Николай Бурбыга
Полынная горечь Афгана
Аннотация
В жизни удивительным образом все переплетается: война, кровь, любовь, деньги… Автор книги рассказывает о судьбах людей-свидетелей, участников и жертв событий, которых мы с вами – современники. Так не будем немыми созерцателями. Постараемся разобраться, почему рушатся режимы, растет пропасть между богатыми и бедными, возникают голод и болезни с огромной смертностью. Кто вершит нашими судьбами? Эта книга помогает искать дорогу к истине.
Вы представляете, что будет, если у нас вдруг демократия появится?.. Ведь это же будет засилье подонков демагогических! Прикончат, какие бы то ни было, разумные способы хозяйствования, разграбят все что можно, а потом распродадут Россию по частям. В колонию превратят…
Кто контролирует поставки продовольствия, тот контролирует людей. Кто контролирует энергетику, тот в состоянии контролировать целые континенты, кто контролирует деньги, тот в состоянии контролировать мир.
Пролог
Прошли сильные дожди с грозами, и в тайге наступило долгожданное жаркое лето. Я смотрю на часы. Скоро пять утра. Встаю. Умываюсь и, взяв самодельную поплавковую удочку и школьный рюкзак, в котором хлеб, банка тушенки, термос с чаем и мои любимые карамельки, выхожу во двор. Всходит солнце, огромное, ярко-оранжевое. Пахнет сосновой смолой, жужжат пчелы; мягкий порыв ветра доносит свежие запахи тайги. Под кустом лежит старый пес, он поднимает голову, зевает, кладет морду на лапы и посматривает подслеповатыми глазами из-под полузакрытых век. Сверху доносится звонкое цоканье. На ветке высоченной старой сосны распустив пушистый хвост сидит белка. Маленький грызун спрыгивает. Подбежав, останавливается поблизости, глядя бусинками глаз. Достаю кедровую шишку, бросаю под дерево, где сидит эта красавица. Из-за деревьев вырисовывается фигура отца.
– Не рано ли? – спрашивает он.
– Самый раз, – говорю я.
– Будь осторожен. Вчера в урочище Хмель Игнат видел медвежьи следы. Косолапый потоптал малину. А наша соседка тетя Нина ходила за ягодой у болота, задержалась до семи вечера, собралась домой и вдруг увидела медведя – метрах в пяти. Тот встал на задние лапы – она и упала. Мишка постоял, принюхиваясь, поворчал и ушел… В рубашке родилась.
Я живо представляю, как это было. Бойкая на язык соседка, работавшая в заготовительной конторе и не дававшая никому спуску, встретив медведя, вдруг оторопела, потеряла власть над собой. Говорю насмешливо:
– Так испугалась, что лососнула тунца. Медведь и засверкал пятками.
Отец улыбается.
– Возьми ружье, – говорит он и снимает с плеча старую курковую двустволку 16-го калибра. – Пуля тяжелая, мощный патрон. И запомни: увидишь следы – то его владения. Не вторгайся. Будет беда. Если встретишь, в глаза не смотри. Резких движений не делай. И не беги. Все равно догонит. Целься и стреляй в голову, между глаз и ушей. Или в сердце. Помни: неудачный выстрел будет стоить жизни.
Я прихватываю ружье и иду к реке. Пса не беру – отслужил. Признаки приближающегося конца налицо. Много спит, отказывается от еды и старается уединиться.
Проживаем мы на фактории (таежное поселение, основанное купцами в позапрошлом столетии) в большом бревенчатом доме, всего в двадцати километрах от заимки. Когда-то здесь обитал бобылем местный лесник. Помер. С тех пор мы с отцом и его другом Игнатом освоили дом, пообжили. Летом, когда наступали каникулы, я пропадал на заимке, собирал сухие ветки и мох, запасался на ночь дровами, разводил костер. После ужина остатки еды убирал в мешки и вешал на ветку дерева, пряча от мышей, а батя со своим напарником-чалдоном (казак, переселенец с Дона) Хмелем Игнатом зарабатывали на жизнь промыслом. Отец разрешал мне ходить в одиночку по лесу, считая, что это закаляет мужика, учит самостоятельности и независимости…
Ясное утро. Погода теплая и солнечная. Я иду по утоптанной тропинке, вдоль которой, радуя глаз, растут ярко-желтые одуванчики, оранжевые жарки. Воздух, насыщенный запахом разнотравья, полевых цветов, – такой знакомый и родной – наполняет грудь. Щебечут птицы. Перелетая с цветка на цветок, жужжат пчелы, над прогретыми полянами барражируют сытые июльские жуки, доносятся лягушачьи голоса. Обогнув болото, где соседка встретила медведя, и не увидев свежих медвежьих следов, выхожу на лесную поляну и иду на восход по еле заметной знакомой тропинке.
Чем ближе к воде, тем сильнее пахнет мокрой древесиной, свежей зеленью и рыбой. Впереди быстрыми скачками проносится пугливая кабарга и скрывается в кустарнике.
Подхожу к реке, к ветхому деревянному покосившемуся мостику. Метрах в пятнадцати от него, где речушка делает изгиб и течение замедляется, сажусь на пенек и долго не могу отвести глаз от реки, где в прозрачных водах затейливо преломляются солнечные лучи.
Встаю. Раскладываю снасти. Цепляю паута – муху-кровопийцу – и забрасываю. Стою жду – пусто. Не клюет, и я перехожу к коряжнику, где из воды торчит поваленное дерево. Снова закидываю удочку и сразу удар. Хариус! На килограмм. Темно-серый с зеленоватыми крапинками красавец со скрежетом зубовным расстается с крючком, виляя всем телом. Везуха. Ведерко быстро наполняется рыбой. Решаю: хватит рыбачить. На ум приходят слова отца: «Лишнего не бери. Знай меру. Взять можно столько, сколько тебе нужно».
Собрав снасти, я ложусь на спину и, закрыв глаза, подставляю лицо долгожданному солнцу. Расслабляюсь и незаметно погружаюсь в сон. Лафа – нет комаров и мошки. Просыпаюсь от того, что солнце припекло лицо. Парит. Поблизости посвистывают рябчики. В зеленой траве тараторят журчалки и мухи-жужжалы; стрекочут кузнечики, монотонно гудит шмель. Я встаю, раздеваюсь, спускаюсь с обрывистого берега. Под ногами шуршит и скрипит теплый крупный песок. Вхожу в студеную реку, от холода сводит зубы, обдает все внутри, пронизывает с головы до ног; сильное течение сбивает с ног, и я плыву. Слышится птичий гомон, среди которого выделяется громкое тревожное карканье ворон.
Выйдя из воды, взбираюсь на берег. Встаю во весь рост – замираю: в десяти шагах опрокинутое ведро и медведица с двумя малышами. Они с жадностью уплетают мой улов. Одежда и ружье у таежных разбойников. Первая мысль – убежать, исчезнуть, но не могу пошевелиться. Медведица поднимает морду. Встает на задние лапы. Огромная. Грозная. Оскалившаяся. Я чувствую себя маленьким, беззащитным перед этой звериной громадой. Огласив округу утробным рыком, медведица кидается. Один прыжок – и она на полпути от меня…
Часть
I
. Глава 1. Ночной шабаш
Ярко-красный кабриолет «форд Мустанг» пронесся по почти безлюдному в это время нью-йорскому авеню и подъехал к бару «Нептун». Заглушив шумный мотор, из машины вышла девушка и, переступив через порог, очутилась в просторном зале. В сиянии театральных прожекторов она увидела Адама, который изо всех сил терзал необычной формы гитару с нарисованными черепом и костями. Гитара издавала конвульсивные звуки рока, похожие на стоны, хохот и вой. На стене висел плакат: «Сюда войти может только тот, кто изучил музыку и математику – без знания этих предметов постигнуть философию невозможно». Такая надпись украшала арку над входом в академию Платона. О ней она рассказала Адаму, и он позаимствовал их, не понимая, что для пифагорейцев движение звезд и солнца воспринималось как таинственная музыка небесных сфер и песнь космоса. А рок – огненная лавина, которая выплескивается из преисподней, погружая душу во мрак хаоса, это пляска Сатаны на обломках разрушающихся миров. Судороги и хрип предсмертных мук и боли, говорила она Адаму. Но ее слова вызывали лишь снисходительную улыбку.
Пробравшись сквозь толпу неистовствующих тел, она садится за столик, где обычно отдыхают музыканты, и ждет, когда наступит пауза. Наконец звуки рока смолкают. Зажигается электрический свет. Подходит Адам Джонс и садится рядом – взмокший, уставший, он хрипло дышит. Тянется к свертку на столе, но Джана решительно пресекает его попытку, и он, откинувшись на спинку кресла, хмурится. Что-то бормочет.
Подходят его друзья-музыканты. Сверток идет по рукам. «Последний раз», – обещает Адам. Джана молчит, понимая, что она бессильна противостоять его слабости. Искоса смотрит на его прокуренные травой пальцы. Свои косяки он склеивал канифолью. От этого при курении на пальцах оставались темные следы. И грустно улыбается.
– Звонила Лора Кабо, – говорит Адам, вдыхая в себя дым «заряженной» сигареты. – Зовет к себе на шабаш ведьм. Обещает нечто грандиозное.
– Ты знаешь мое отношение и к ведьмаку и к наркотикам! К тому же происходит какая-то чертовщина: пленка после шабашных съемок почему-то всегда засвечивается. Я ничего не могу с этим поделать. Босс злится. Упрекает меня в нежелании работать. Будто я как профессионал ничего не стою. Как ты понимаешь, это не может меня радовать.
– Последний раз, baby (детка). Обещаю, теперь у тебя все получится. Ты лучшая! – Он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй, но она успевает увернуться. Он поднимается, довольно ухмыляясь, и уходит вслед за музыкантами к сцене. Выглядит он свежо и бодро. Но она знает: это ненадолго.