Николай Бурбыга – Пароль - "Мексиканец" (страница 3)
Сколько всего поломанных судеб на совести Чернова, никто (за исключением, очевидно, американцев) не знает и больше никогда не узнает. Что же касается самого Чернова, то ему удалось уйти от ФБР, ГРУ, ЦК КПСС, КГБ, а теперь вот даже освободиться из колонии. Но счастлив ли он?
От этих мыслей меня отвлек телефонный звонок. Звонил Лебедев.
– Выходи. Жду возле «Макдоналдса», – сказал он. – С тебя пиво.
По интонации в голосе я догадался, что он сейчас сообщит мне что–то важное.
Я не вышел – выбежал из редакции. И предложил пойти не в фастфуд «Макдоналдс», а в более приличное место: ресторан «Пушкин», что напротив, через дорогу. К тому же в «Макдоналдсе» нет пива. Пока шли, спросил:
– Ну как, встретились?
– Да, встретились, – улыбнулся он. – Но не торопи. Сядем, я расскажу обо всем по порядку.
Ему, очевидно, доставляло удовольствие видеть, как я волнуюсь от нетерпения узнать новость. Пришлось сделать над собой усилие. И пока мы шли, я больше не проронил ни слова. Хотя так хотелось узнать все побыстрее!
Мы зашли в ресторан, сделали заказ, попросив в первую очередь принести холодного чешского пива. Когда официант ушел, я не выдержал:
– Колись, не тяни. Что сказал резидент?
– Дед сказал, что знает твоего героя. Помнит его. И Анхелику помнит. Это реальные персонажи. История их любви завязывалась на его глазах. Правда, что было дальше, он не знает: покинул Мексику задолго до исчезновения Олега. И где тот сейчас, он тоже не знает.
– Значит, Олег – реальный человек, а не выдуманный?! – Я готов был станцевать лезгинку – такая удача! – Что еще сказал дед?
– Сказал, что Олег был на хорошем счету. Смелый, инициативный, с творческой жилкой. Вопросов к нему в то время не было.
– А куда он мог исчезнуть, как ты думаешь?
– Этого он не знает. Да и вряд ли стоит интересоваться. Вопрос серьезный, скользкий и опасный. Посуди сам: есть официальный ответ с самого верха. Выше некуда!.. Тема закрыта.
– А ты не мог бы выяснить, что случилось с Олегом потом? Где он?
– Нет, дальше сам. Не буду нарушать корпоративную этику. Как говорится, дружба дружбой, а служебные дела – врозь.
– Так у нас одна задача – добывать информацию.
– Правильно. Мы добываем для круга «узкого», в государственных интересах. А вы, журналисты, для обывателя. На потребу, так сказать, широких масс. Или чтобы потрафить собственному неутоленному тщеславию. Вот в чем разница.
– Ладно, Валя, спасибо тебе и за это. Ты очень мне помог. Теперь я знаю: письмо – не бред сумасшедшей иностранки, решившей улучшить свое материальное благосостояние. «Пассажир» такой был, и, может быть, он еще жив.
– Не знаю, не знаю… Всякое могло случиться.
С этого дня меня не покидала мысль разыскать бывшего советского разведчика-нелегала. Найти его оказалось делом непростым. Основная трудность: ни КГБ, ни Главное разведывательное управление Генерального штаба, куда газета «Известия» обратилась, не пожелали признать Олега Скорика своим сотрудником. Там утверждали: не было такого!
Тогда я решил действовать самостоятельно. В письме было сказано, что Олег Скорик (он же Морис Бронильетто) когда-то учился в Киеве на филологическом факультете кафедры испанского языка. Перед тем как ехать в Киев, я зашел к министру обороны генералу армии Грачеву. Мы были знакомы еще со времен, когда он командовал воздушно–десантным полком в Афганистане. Показал ему письмо.
– И что тебе надо от меня? – спросил он с прямотой десантника.
– Я хотел бы найти офицера и рассказать о нем.
– А зачем?
– Как зачем? Это же интересно!
– Кому интересно? Журналюгам? (После многочисленных информационных атак на него он считал журналистов продажными людьми, готовыми из-за выгоды не пожалеть родную мать.) А простым людям – зачем это?
Надо сказать, я знал его характер. Это был добрый, сердечный человек, хороший командир, заботившийся о своих подчиненных. Волею судеб взошедший на вершину власти и ощутивший на себе всю ее тяжесть, он старался изо всех сил соответствовать времени, исходя из своих профессиональных и человеческих возможностей. Мне запомнился случай в Кулябе в период гражданской смуты в Таджикистане. Делегация во главе с Грачевым посетила местную больницу, в которой в переполненных палатах лежали женщины и дети, больные гепатитом. Грачев вошел внутрь. Поговорил с людьми, пытался хоть как-то подбодрить. Многочисленная свита – от греха подальше – не стала рисковать, осталась на улице. Грачев подошел к малышу. На него нельзя было смотреть без душевной боли – словно бухенвальдский узник. Грачев смотрел на малыша, только желваки выдавали его душевное состояние. Он отвернулся, и я увидел, что глаза его увлажнились.
– Что же с нами происходит, – сказал он. – Наши люди. – Он еще никак не мог привыкнуть, что уже нет СССР. Что жители некогда единой страны разбежались по национальным квартирам. Ему не чуждо было сострадание.
– Где Чиж? – позвал он. Подошел генерал Чиж, начальник главного военно-медицинского управления. – Нужно помочь чем можем, – распорядился он.
И вот сейчас я бросаю свой последний козырь:
– Павел Сергеевич, офицер честно служил своей стране, у него в Мексике остались три дочери. И вдруг он пропал. Без наших тут не обошлось. Вы можете представить, как тяжело детям? Они даже не знают, жив ли он? Они-то тут при чем?
– Ты от меня чего хочешь?
– Да ничего особенного. Войти в житейскую ситуацию. Проявить гуманность. Как сегодня модно говорить, поддержать общечеловеческие ценности. А я постараюсь его найти. Но чтобы ГРУ не подняло вопль. Начнут на меня жаловаться. Государственные секреты. И все такое прочее.
Грачев улыбнулся:
– Ладно, прикрою. Что-то трусливым становишься. Не узнаю…
Слова его меня задели, и я решил оправдаться: мол, это не ВДВ, кончились патроны – рванул тельняшку. И погиб как герой. А здесь спецслужба, и такая Санта-Барбара начнется – мама не горюй. Пропал человек? Ну и что! А был ли мальчик вообще?..
Он улыбнулся, задумался, кивнул: прикрою. И вдруг спросил:
–А чем закончилась мыльная опера?
– Не знаю. Еще идет. Кажется, две тысячи какая-то серия. Жизни не хватит, чтобы их посмотреть.
Я доволен. Поддержка министра – это вам не хухры-мухры. К тому же у меня есть стопроцентная уверенность, что Олег и Анхелика – реальные люди. Осталось только найти офицера. Еще раз внимательно перечитываю письмо. Обращаю внимание на слова, что Олег Скорик родился в Одесской области, а в начале пятидесятых учился в Киевском университете имени Тараса Шевченко на испанском отделении. Вечером спешу на вокзал.
II. Человек с фотографии
Весна в Киеве в самом разгаре. Необыкновенно бирюзовое небо с легкими нежными белыми облаками. Цветут стройные каштаны. Ветви со светло-зелеными листьями свисают почти до самой земли. Их украшают крупные белоснежные свечи соцветий. Вкусный терпко-древесный запах. Первым делом иду в городской военкомат. Называю фамилию: Скорик Олег Николаевич, воинское звание подполковник. Получаю лаконичный ответ: на учете ни среди офицеров запаса, ни в отставке нет такой фамилии. Еду в университет имени Тараса Шевченко. Показываю письмо женщине, работавшей в университетском архиве. История мексиканки впечатляет ее, и она ведет меня в подвал, где на полках хранятся папки с личными делами студентов пятидесятых годов прошлого столетия. Удобно устроившись в старом потертом кресле, листаю пожелтевшие страницы выпускников романно-германского отделения филологического факультета начала пятидесятых годов. Нужной мне фамилии среди них нет. Может, все напрасно и я зря ввязался в поиски – только время потерял. Если люди ЦК не нашли, где уж мне его найти, пронеслось в голове. Да и был ли советский разведчик? А дети тогда откуда? Мало ли от кого они могут быть, рассуждал я, пролистывая личные дела выпускников. И вдруг знакомые глаза. Они смотрят на меня с маленькой фотографии 3 на 4 личного дела, которое я листаю во второй раз. Сказать, что я закричал, – ничего не сказать. Я заорал! Это был он. Тот, кого я искал. Единственное, что было не так, так это фамилия. В письме Олег Скорик, а в личном деле Скорый Олег Васильевич.
В военкомате, куда я сразу поехал, быстро нашли его личное дело. И дали его адрес: Русановская набережная… Взяв такси, я еду по указанному адресу.
Дом – обычная пятиэтажка. Поднявшись на второй этаж, звоню в дверь. Слышатся шаги.
– Лида, ты?
– Нет, это не Лида.
Дверь открыл он. Человек с фотографии. Среднего роста, худощавый, светлоглазый мужчина. Правда, волосы уже седые. И неразговорчивый. Он поначалу не хотел понимать, зачем к нему пришел журналист.
– Вы Олег Скорый? – спросил я.
– Да. А в чем дело? Вы кто?
– Я от Анхелики. Знаете ее?
– Нет, – сказал уверенно, не моргнув глазом.
– Странно. А она вас знает. У меня есть письмо от нее. Вы работали в Мексике?
– В Мексике? – Он тянул время, соображая, что ответить. Я не торопил его.
– Нет, я работал в Африке. Северной. А вы кто? Из «конторы»?
– У меня тоже есть погоны, но я не из «конторы». Точнее, из конторы, но не той, что вы имеете в виду. Я военный журналист. У меня есть для вас информация. Я мог бы войти?
– Конечно, проходите, – сказал он, пропуская меня вперед.
Я вошел в комнату. Жилье его выдавало. Оно явно принадлежало человеку другой культуры. Мебель, резные маски на стенах, буйная расцветка ковров – все указывало, что быт тут не украинский. Предложив сесть, спросил: