Николай Бурбыга – Пароль - "Мексиканец" (страница 4)
– Так что вы хотели сказать?
– Хотел сказать, что вас ищет Анхелика.
– А кто это, если не секрет?.. Впрочем, вы кофе пьете?
– Если угостите, да.
Он ушел на кухню. Дверь была приоткрыта, и в дверном стекле отражался его силуэт. Он взял турку, засыпал кофе, налил воды, поставил ее на огонь. Душистый кофейный аромат распространился по квартире. Вдруг до меня донеслись слова: «Кто такой?.. Анхелика! Зачем приехал? Что ему надо?..»
Вот тебе и разведчик, подумал я. Мыслит вслух. Разве может настоящий разведчик так проколоться?
Вскоре он вошел в комнату с двумя чашками кофе. Был очень спокоен и уверен в себе. Значит, кофе – предлог, чтобы успокоиться, прийти в себя, привести свои мысли в порядок.
– Кофе по-восточному, с кардамоном, – сказал он, подавая мне тонкую фарфоровую чашку. Теперь я был уверен на все сто, что это тот человек, которого я искал, муж Анхелики, отец трех дочерей, он же советский разведчик-нелегал в Мексике. Но я решил не форсировать события, понаблюдать за ним.
– Вкусный кофе. Где научились заваривать?
– Ничего сложного.
– Залил кофе кипятком – и готово?
– Нет, есть свои тонкости, я долгое время работал на севере Африки. Много ездил, путешествовал. Наблюдал. В Марокко одни рецепты, в Анголе – другие.
– Это связано было с разведкой?
– Да что вы! Упаси меня бог. Я даже в армии не служил. Окончил университет. Получил назначение…
Он посмотрел на часы.
– Лида должна скоро прийти. И вам придется уйти.
– Вы меня торопите?
– Нет, пейте кофе… С Лидой мы учились в университете. У нее умер муж. Когда я вернулся из командировки, снова встретились. Теперь вместе живем.
– Первая любовь?
– Можно и так сказать.
Я догадался: он не желает, чтобы Лида была посвящена в его шпионскую историю.
Я отхлебнул глоток кофе, почувствовав его замечательный вкус, и сказал:
– Ладно, не буду больше докучать вопросами, на которые вы все равно не дадите мне правдивый ответ.
– Вы сказали, у вас есть письмо для меня? – спросил вдруг он.
– Есть. Вот прочтите. – Я подал ему письмо. Он быстро взял его и, внимательно изучив адрес, стал читать. Прихлебывая кофе, я исподволь наблюдал за ним. Наконец он прочел письмо и, возвращая его мне, спросил:
– Чего вы хотите?
– Неужели вы до сих пор опасаетесь? Прошло столько времени! К тому же спецслужбы перестроились…
– Перестроились? Вы верите в это? – усмехнулся он.
Пропускаю его слова мимо ушей, продолжаю говорить, испытывая при этом чувства, которые близки моральному садисту, ждущему от жертвы смирения.
– Анхелика живет в маленькой квартирке в Койокане с Ирэной и Еленой. Пока только старшая дочь Анна вышла замуж. Она балерина, Ирэн – биолог. Елена изучает английский и русский языки. Все они вспоминают о муже и отце. Все эти годы они страдали без него, постоянно бегая к почтовому ящику в надежде на письмо, бросались всякий раз на стук в дверь – вдруг отец вернулся!.. Они и сейчас не верят, что он, не чаявший души в своих дочерях, отказался от них. Вот посмотрите, как они похожи на вас, – сказал я, чувствуя себя сукиным котом, бьющим ниже пояса. И кладу на журнальный столик последний свой козырь – фотографии, на которых он вместе с дочерями. Он взял фотографии. Лицо его дрогнуло. Глаза увлажнились. Он вцепился руками в подлокотники кресла и надолго замолчал. Он еще как–то боролся, но слезы накатывали.
Признаться, мне никогда не нравилось, когда кто-то плачет. Это раздражает, расстраивает, я чувствую себя неловко. Особенно когда плачут дети или женщины. Но их хотя бы можно прижать к себе. Успокоить. Уверить, что все наладится. Но что делать, когда плачет взрослый мужчина – офицер? Я отвернулся и тупо стал рассматривать застывшие апатичные непроницаемые лица масок на стене.
Наконец он заговорил:
– Они живы? У них все хорошо?
– Они живы. У них все хорошо. Но им не хватает вас.
– Знаю. А что я мог поделать? Я давал подписку о неразглашении служебной тайны. Но не было дня, чтобы я не думал о них. Единственное, что еще держит меня, так это мысль, что когда-нибудь их увижу… Но как я буду смотреть им в глаза? Я их бросил в трудное время, в Мексике тогда был кризис… Как без меня Анхелика смогла их вытащить, воспитать? Ведь я пропал из их жизни, когда старшей должно было исполниться 16, средней – 12, а младшей – 10 лет…
Он открывает коричневый кейс. Достает другие фотографии, слайды, на которых запечатлены его дети, он с женой. На последнем снимке дата: 1977 год.
– Фотографии хранились у моей мамы, – говорит он. – Это все, что осталось от семьи…
Мы оба молчим. Фотографии веером рассыпаны по столу. Потом он позвонил Лиде и попросил ее сегодня не приходить. Опустившись в кресло, расстегнул ворот рубашки и неторопливо начал свой рассказ.
Уже два месяца как шла война. Недалеко от села проходил рубеж обороны. Поля изрыты окопами, испещрены воронками от снарядов и бомб. Наши отступили, и вместо них пришли немцы. Потом немцы пошли дальше, на Одессу, а у нас остались румыны и полицаи. Вчера во двор нагрянула толпа вооруженных румын. С ними был полицай Дурасов, он учился с мамой в одном классе и жил в соседнем селе. Румыны забрали курей и пристрелили Волчка – доброго и умного пса, который когда-то прибился к нам щенком, и когда я закричал, один румын с грязным бинтом на голове наставил на меня винтовку и, зло глядя, сказал: «Пух». Мама бросилась к нему в ноги. Он сплюнул и пошел в курятник, где стоял невообразимый куриный переполох. Набросав в мешок курей, они ушли, а я пошел в огород, где росли мои любимые подсолнухи, и, вырыв яму, похоронил Волчка. Потом я долго лежал на печи, всхлипывая и прислушиваясь к взрывам, которые раздавались всю ночь. Когда проснулся, теплые лучи солнца приятно согревали лицо. Протирая припухшие от слез глаза, коснулся щек – они были горячи, как во время болезни. Позвал маму, она не ответила. Прислушался. Обычно утром со двора доносились разные звуки и шорохи, я слышал мамины шаги, звяканье посуды. Но сейчас было тихо. Я вышел из дома. Постоял. Хотел было пойти к Волчку, как услышал мамин крик. Он доносился из сарая – там мы хранили различное имущество. Когда я вбежал внутрь, увидел широкую спину в черном пиджаке, плешивую большую голову на толстой шее и подмятую вырывающуюся изо всех сил мать в разорванной рубашке и с взлохмаченными волосами. Не раздумывая, я схватил стоявшую справа от двери косу, она всегда там была, и, взмахнув, ударил сверху вниз лезвием по лысой голове. Мать закричала, оттолкнула навалившееся на нее тело, и тогда я увидел, что это был Дурасов. Какое-то время я стоял, глядя на его обезображенное лицо, и не выпускал косу из рук, готовый еще раз ударить, если он пойдет на меня. Но ноги его подкосились, и он с искаженной от боли гримасой и залитым кровью лицом упал, как подрезанный сноп, на колени, а затем уткнулся лицом в землю.
– Бежим! – услышал я голос матери.
Мы вбежали в дом. В доме мать умылась, переоделась и, взяв в деревянном сундуке, стоявшем у стены, какие-то бумаги, завернула их, спрятав на груди; собрала в мешок попавшую под руки одежду, положила в него хлеб – «хлеб в пути – не тягость» – и, обняв меня, предложила: «Сядем на дорожку».
Потом мы выбрались из дому и, пройдя мимо места, где в земле лежал Волчок, пошли огородами, поросшими кукурузой и зрелыми подсолнухами, в сторону большака. По дороге брели люди. Это были беженцы. Мы растворились среди них. Одни уходили в сторону, откуда доносились взрывы, другие в обратном направлении. Гремело где-то возле Одессы. Люди говорили, что город еще не был взят фашистами. Мы бежали к маминым родителям. Дед с бабкой жили на окраине Одессы. И я часто гостил у них.
Нас обгоняли немецкие легковые машины с офицерам, они окидывали нас высокомерным взглядом, и грузовики с солдатами. Навстречу по дороге румыны вели пленных. Их было настолько много, что сидевшая на возу баба с толстыми губами прошамкала: «Всех мужиков забрали. Без мужиков теперь будем жизнь коротать». Впереди нас шла маленькая женщина с грудным ребенком на руках. Она всю дорогу, как только малыш начинал кричать, совала ему свою тощую сиську и плаксиво возмущалась, что совсем ничего нет.
– Не мучь дитя, Зинаида, – кричала ей баба с воза, бросая краюху хлеба. – Размочи слюной и дай ему.
К вечеру ребенок умер. Но женщина, похожая на подростка, продолжала его нести.
– Она ку-ку, потеряла рассудок. Умом тронулась, – тихо сказала идущая рядом с мамой женщина с мешком за спиной. – Дитя-то умерло. Она никак не может в это поверить. – И обе тяжело
вздохнули.
На обочине было много битой советской техники. И один немецкий танк без башни. Навстречу снова вели наших. Они шли понуро колонной по три человека. И мама, словно остолбенев, долго всматривалась в их лица – нет ли среди них отца? Вдруг она кинулась к идущим солдатам, но ее ударил прикладом долговязый конвоир, а когда пленный солдат обернулся, она поняла, что ошиблась. И вернулась.
Впереди был мост. Возле моста – немцы на мотоциклах. Когда подошли ближе, они закричали, стали нас прогонять. Потом верзила в каске, похожей на пожарный шлем только без козырька, ударил ногой пустую консервную банку, а другой немец вскинул автомат и стал стрелять поверх голов, отпугивая.
– Шнеля! Шнеля! – потешались они.