Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 8)

За столом пополнение. Пришли Виктор Евсеев, Вася Поплавский и Юра Смирнов. Это их я ошибочно принял за патруль. Снова полны наши стаканы. И в который раз мы пьем за девушек – они оказались студентками педагогического института.

– За будущих учителей! – говорит Грушин. Он тянется рукой за помидором и опрокидывает бокал с шампанским на платье Людвиги. Девушка привстает. Замечаю: у нее тонкая длинная талия, крепкие бедра, красивые загорелые ноги, и она без чулок. Пока я любуюсь ею, Тарзан кидается ей на помощь.

Мне хочется завыть волком…

Уже ночь. Я смотрю в небо. Над головой висит луна. Она, как голодная кошка, заглядывает сквозь ветви плакучей ивы на наш заставленный пустыми бутылками стол с остатками еды. «Отщипнуть бы ей и бросить, да разве долетит…» – проносится уже не трезвая мысль.

…Как же болит голова! Во рту – пожар. Брр!

Вспоминаю вчерашний вечер: вино, водка, шампанское. А где мои сапоги?.. Фу-ты! На месте. В коробке под кроватью. Быстро одеваюсь. Надо бежать на завтрак. В дверях встречаю ротного командира майора Лисова.

– Здравия желаю, товарищ майор!

Офицер останавливается. Внимательно смотрит. Спрашивает:

– Правда, что вы отказались?

– От чего? – переспрашиваю, не понимая вопроса, и лихорадочно пытаюсь привести в порядок растрепанные чувства и мысли, вспомнить вчерашние посиделки в «Барабане».

– Ладно. Идите. Поздно уже. Поезд ушел. Уже ничего нельзя исправить.

Выхожу на улицу. Утро, а солнце греет вовсю. День будет жарким. Иду в столовую. Навстречу, улыбаясь, спортивным шагом идет Тарзан. Он в гражданской одежде и весь светится, словно Чеширский кот.

– Помнишь ту, что в желтой кофточке? Ну, она все смеялась…

Конечно, помню: Людвига. Но я не хочу о ней говорить.

В моей голове слова курсового офицера: «Поезд ушел» … и вопросы: что за поезд? откуда он? кто в нем должен был ехать?..

– Отстань, мне не до нее.

Тарзан вскидывает брови. Ему не нравится мой ответ.

– Ты что, не с той ноги встал?

– Есть хочу…

Тарзан, обиженный, пошел в казарму, а я – в столовую.

У входа стоят мусорные баки – излюбленное место пирушек окрестных ворон. На одном из чанов обосновалась большая ворона. Расставив цепкие лапы, она громко и противно каркает. На земле еще две. Они с двух сторон приближаются к мордастому коту. Котяра замер, изогнув спину и прижав уши. У его лап куриная косточка. Со стороны кажется, что кот готов драться за свою добычу. Я останавливаюсь, чтобы не спугнуть противников. Одна ворона обходит кота сзади и целит клювом в хвост. Другая осторожно подвигается к коту спереди и останавливается, нагло глядя ему в глаза. И вдруг ворона, что сидела на мусорном баке, срывается с места. Она пикирует вниз к коту и, схватив косточку, улетучивается. Испуганный котяра вмиг пропадает среди мусорных баков. Вороны, каркая, празднуют победу. «Кыш!» – возмущаюсь я.

Мне жаль кота, без боя отдавшего добычу…

В курсантской столовой одни выпускники – младшие курсы уже позавтракали и сидят в учебных классах. Как всегда, пахнет тушеной капустой и жареной рыбой. Иду к своему столу. Слышу, кто-то зовет. Это Валера Галкин. У него радостная улыбка и взволнованный вид.

– Я все решил, – говорит.

– Что решил?

– Ты не хотел ехать в Венгрию. А у меня жена, ребенок. Ну, сам понимаешь – деньги нужны… Спасибо, что выручил.

Я не знаю, что ему сказать. Но Галкин и не ждет от меня никакого ответа. Он продолжает:

– А там арбузы. А какие дыни!.. Ты же любишь…

– Где там?

– В Алма-Ате.

И только тут до меня доходит смысл фразы ротного: «Поздно. Поезд ушел. И уже ничего исправить нельзя».

Как же прав сержант Смирнов, когда говорит: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Я почувствовал себя котом, которого только что развели хитроумные вороны.

– Хоть ты, Галкин, и не ворона, но тоже птица. А все птицы – одного поля ягоды.

Физиономия Галкина вытянулась. Глаза испуганно округлились, как тогда в каптерке, когда он рассказывал мне про сомалийских девушек, обреченных на «заклание».

Проглотив по-быстрому бигус (квашеная капуста с мясом) и запив остывшим чаем, возвращаюсь к себе за конспектом. Завтра экзамен по тактике. Возле казармы слышу женский голос: «Как дела?»

Это Магдалена, студентка медицинского института, окна ее общежития смотрят в наш двор.

– Все хорошо. Еду в Среднеазиатский округ.

– А где это?

– Зайду – расскажу, – обещаю я.

Магдалене я благодарен за то, что помогла справиться с хандрой и желанием бросить училище.

Это было на втором курсе. Я стоял на посту, который располагался на территории училищного автопарка. Было уже темно. В одном из окон общежития медицинского института горел свет. В окне – девушка. Когда я подошел к фонарному столбу, она увидела меня.

– Курсант, бросай службу. Иди к нам, – позвала она. Из-за спины показались еще две мордашки.

– Не бойся. Бросай автомат. Иди! – звали они смеясь.

Я ушел в темноту. Вскоре в их комнате погас свет. Два часа пробежали, и меня сменил на посту другой часовой. В караульном помещении тускло горел свет. Бодрствующая смена учила уставы внутренней и караульной служб, чтобы, как требовал командир взвода лейтенант Приходченко, «слова от зубов отлетали».

– Что делает личный состав караула, находящийся в караульном помещении, при вызове караула в ружье? – строгим голосом спрашивает сержант Гончаров.

– Личный состав караула, в том числе и отдыхающая смена, надевают головные уборы, берут оружие и выстраиваются внутри караульного помещения в порядке своих номеров, – отвечаю я.

Сержант доволен. Суровое лицо расплывается в улыбке.

Моя смена идет отдыхать. Вхожу в комнату отдыха. Ложусь на жесткий топчан. Расслабляю ремень, на котором висит тяжелый подсумок с магазинами от автомата. Но быстро уснуть не могу. Из комнаты бодрствующей смены доносится голос сержанта Смирнова:

– Когда на окрик часового последует ответ: «Идет начальник караула», – часовой что должен делать?

– Часовой приказывает: «Начальник караула, ко мне, остальные – на месте!» – деревянным голосом отвечает курсант Грушин.

– Если же назвавшийся начальником караула окажется неизвестным или находящиеся с ним лица не выполнят требования часового остановиться на месте, что тогда? – допытывается Смирнов.

– Ну, тогда часовой предупреждает нарушителей окриком «Стой, стрелять буду», – решительно отвечает Грушин.

– А если они не выполнят требования?

– При невыполнении нарушителями требований часовой применяет оружие.

Часовой, оружие, оружие… Слова становятся тише и звучат откуда-то издалека, как испорченная магнитофонная лента: протяжно, вязко и неразборчиво. И вдруг я вижу лицо девушки. Потом еще одной. И слова: «Эй, курсант, иди к нам!» Слышу их смех и крик:

– Караул! Подъем!

Вскакиваю, как ошпаренная кошка. Сна словно не было. Бессознательно заряжаю автомат.

– Не забудь поставить на предохранитель, – орет мне в ухо сержант Гончаров.

Ночь. Тишина. Все уже давно спят. Я шагал по периметру поста и думал: «Зачем мне все это? Когда нельзя выспаться. Когда сержанты задают глупые вопросы, и ты должен на них отвечать. Когда есть иная жизнь». И какой-то голос внутри меня вкрадчиво шептал: «Так и не заметишь, как она пройдет. Разве о такой жизни ты мечтал?».

Остановившись возле фонарного столба, долго смотрел в окно общежития, где недавно горел свет и куда меня звали, манили. Внутри меня зрело желание: «А не бросить ли все это? Не начать ли жизнь сначала? На первом курсе ушли несколько человек – и ничего. Кто учится, а кто работать пошел».

Часто падали звезды, словно напоминая о бренности бытия. Тускло светила луна. Я чувствовал себя совсем одиноким, грусть и тоска заполонили душу. После караула пошел к той, что была в окне.

– Звала? Давай знакомиться!

Магдалена оказалась умной, веселой и озорной девушкой. Она приехала из Ужгорода, что у границы с Венгрией. Ее часто навещали родители – еще бы, единственная дочь. Привозили продукты, варенье. Обычно мы пили с ней чай и обсуждали книги, которые она жадно читала, наивно считая, что умная книга может научить многому: честности, справедливости, благородству и доброте. Недавно до хрипоты спорили о героях книг Ремарка «Три товарища» и Хемингуэя «Фиеста». Обе книги о людях, которые прошли войну. Вернувшись, они не нашли себя в мирной жизни. Мой отец тоже был на войне. Служил в полковой разведке. Не раз ходил за «языком». Награжден орденом Славы III степени. После войны работал шофером и заочно учился. Он не раз говорил мне: «Мужчина должен нести ответственность за свою семью – жену и детей. Он должен много работать». Я знал фронтовых друзей отца. Все они тоже работали и учились. Рук не опускали. Никакое они не потерянное поколение. Никакие не лишние.

– Ты не понимаешь, – не соглашалась со мной Магдалена. – Война не может людей делать лучше. Война калечит людей и физически, и морально. А вернувшись к мирной жизни, они еще долго ищут себе применение, многие из них его не находят. Потому что они уже ничего не умеют делать, кроме как убивать.

Как часто я вспоминал наши с ней дискуссии, когда сам оказался на войне. Когда вместо героев книжных увидел воочию живых, не придуманных людей, прошедших через горнило войны, уставших, оболганных, непонятых, преданных, узнавших смысл и цену словам: «Мы вас туда не посылали…»