Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 7)

– Таки да! – смеюсь я.

– Ну, разумеется, знаете. Кто же не знает этого господина?!

Так я вам скажу: берите, радуйтесь и носите на здоровье!

Так я стал обладателем кожаных сапог, о которых давно мечтал. Спору нет, шитые вручную сапоги, да еще лучшим мастером гарнизона – был явный перебор. Но фатовство оправданное, говорил мой дед Михаил, отсчитывая на их покупку тридцать пять рублей из своих «гробовых». В добротных сапогах, считал он, душа внука обязана петь. И он не ошибся. Моя душа пела.

Как оказался в Стрыйском парке, даже не заметил. Мои однокурсники уже в кафе, разместились на открытой веранде под плакучей ивой, чьи длинные ветки касаются земли и прячут от любопытных глаз. Столы однокурсники содвинули вместе – мало ли кто еще подойдет. Кафе мы любили за то, что при приближении патруля можно мгновенно слинять. Еще оно привлекало нас и офицеров 7-го мотострелкового полка Железной дивизии тем, что приличного заведения поблизости не было, руководство «Барабана» и официанты знали своих клиентов в лицо, ценили. Не случайно не требовали денег под расчет – понимали, что в следующий раз отхватят сполна.

Слышу знакомый низкий бархатный голос. Это официантка Света. От нее тоже пахнет «Красной Москвой». У нее большая грудь, широкий зад и длинные черные ресницы. Она жена курсового офицера. И свой человек. А своей она стала благодаря курьезному случаю. После учебного выезда на полигон мы вернулись во Львов и узнали, что у курсанта Буланова родился сын. Сдавать оружие в оружейную комнату не стали, решив, пока суматоха, мы быстро отметим столь радостное событие. В этот день муж официантки лейтенант Гусев был дежурным по училищу и тоже зашел в кафе. Увидев нас, автоматы вдоль стены, он вытаращил глаза, а потом доложил руководству. Нас наказали. Но досталось и ему. Полковник Садовский не мог понять, как дежурный офицер сам мог оказаться в кафе. И главное, что он там делал?..

Официантка Света интересуется, что я буду пить. Заказываю бокал сухого вина.

– Ты что, не русский? – спрашивает Матвейчук. – А водочки, товарищ курсант, слабо?

– Пью вино, чтобы быть здоровым. А здоровье надо иметь, чтобы пить водку. Но не с вами. Пить вы не умеете – меры не знаете.

Из всей нашей компании, пожалуй, я и Олег Исмагилов не сидели, не отмечались на гауптвахте. Матвейчук – так тот дважды там побывал. Во время учений они с Грушиным залезли во фруктовый сад. Нарвали яблок и груш, спрятав их в сумки из-под противогазов. Их заловили.

– Как фамилия? – бушевал полковник.

– Курсант Грушин.

– Так ты еще смеешься! – прищурился тот. И оба отважных воина угодили на губу.

Тарабанько и Сидоров – заядлые самовольщики. Вот и сейчас выпьют и пойдут искать на свою голову приключений. И словно прочитав мои мысли, Олег Тарабанько, придвинув ко мне стул, шепчет:

– Видишь, вон за тем столом молодые барышни сидят? – Он кивает в сторону соседнего стола, за которым сидят две хорошенькие девушки с парнем в модной цветастой нейлоновой рубашке.

Я тоже обратил на них внимание. У одной волосы вороной масти, и она постоянно встряхивает ими, словно тигрица. Та, на которую указывал Тарзан, в облегающей желтой кофте, сияет неотразимой улыбкой. У нее манящий взгляд и бесстыдно-жадные губы. Она мне тоже понравилась. Мне отчего-то больше по душе тогда были именно такие, и сам не знаю почему. Видно, в них есть что-то первобытно животное, пробуждающее инстинкты.

– А не запеть ли нам песню? – то ли спрашивает, то ли предлагает Олег Исмагилов и тянется к гитаре. Мне знаком его репертуар. И споет он что-то из Высоцкого. Не ошибся. Олег запел. Его звонкий, с легкой хрипотцой голос был мало похож на Высоцкого, но настроение передавал верно.

Я не люблю, когда наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину.

Я также против выстрелов в упор.

Я не люблю себя, когда я трушу.

Обидно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу.

Тем более, когда в нее плюют.

В зале зааплодировали. Девушкам песня тоже понравилась. Та, что в желтой кофточке и с бесстыдно-жадными губами, даже привстала, но смотрит на Тарзана. Олег тоже следит за каждым ее движением не спуская глаз, словно акула за мелкой рыбешкой.

– Как думаешь, – оборачивается он ко мне, – Марыськи созрели? (Марыськами мы называли молодых светловолосых, симпатичных львовянок.)

По всему уже видно: Олег готов для знакомства. Но, как опытный ловец молодых женских душ, не спешит. Выжидает. Мне на ум приходят советы любителей рыболовов: «Когда ловят на червя, подсекают при первом погружении поплавка. А при ловле на живца торопиться не следует, лучше выждать, а затем подсекать. И, если подсечка удачная, рыба твоя». На душе волнительно весело (Видно, азарт Тарзана передался и мне). Чувствую себя словно на охоте. Как и на охоте, у нас с ним одна цель, приз – девушка в желтой кофте. Интересно, кому он достанется?..

Гремя стулом, с шумом поднимается Матвейчук. В руках держит зеленую бутылку – «Советское шампанское».

– Рогуль нам не нужен, – говорит он, подмигивая. (Так называли неотесанную деревенщину, которая после присоединения Западной Украины к СССР в 1939 году приехала во Львов из окружающих его местностей. Еще было популярным слово «вуйка» – кличка жителей западных областей Украины, сторонников национально-фашистских идей. Слова эти впервые услышал, приехав во Львов.)

Матвейчук смотрит в сторону девушек. Встряхивает бутылку, придерживая пробку большим пальцем, и после команды «Пли!» отпускает пробку, которая с шумом покидает горлышко бутылки и летит в сторону девушек. Они в испуге поднимают руки и смеются.

– Я пошел, – говорит Тарзан поднимаясь. Вскоре он возвращается, светясь от гордости. С ним обе девушки. За их спинами видно парня, который быстро уходит.

Девушка с бесстыдно-жадными губами садится между мной и Тарзаном. Меня сразу обдает запахом жасмина, сандала и еще чем-то древесным, мне незнакомым… Она просто пахнет уютом. Успеваю заметить: у нее серые глаза с большими черными зрачками.

– Давай знакомиться, – говорю я.

Она, сверкая блеском серых глаз, отвечает с приветливой улыбкой:

– Людвига.

Голос у нее мягкий и звонкий. И мне почему-то кажется, что мы с ней давно знакомы. Со мной так бывает, если понравится кто-то.

– Красивое имя, – говорю я, уставившись в тарелку. И лихорадочно думаю, что бы еще сказать? Может, что в прошлой жизни вместе были, а теперь вот встретились?.. Но ничего умного в голову не приходит. Сплошные банальности. И от этого чувствую себя глиняным истуканом. Краем глаза замечаю, как рука Тарзана уверенно ложится на ее плечо. Ай да Тарзан! Какой молодец! И ловлю себя на мысли, что завидую ему. Может, потому что ему достался хороший трофей, и он сможет записать его в свой блокнот, где ведет счет блондинкам, с которыми переспал?

– Сэр, водочки не хотите? – оборачивается ко мне слегка захмелевший Матвейчук. В эти минуты он становится предельно галантным, как английский лорд.

– Уговорил, – соглашаюсь я и предлагаю тост: – За сапоги!

Вдали спускались с горки какие-то военные. Из-за сгустившихся сумерек и ветвей раскидистой ивы не было видно, кто идет. Это мог быть и военный патруль. И тогда нас всех ждет встреча со старшим лейтенантом Шором. В памяти всплыл случай. На втором курсе мой взвод заступил в гарнизонный караул. Нас инструктировал Шор. «Я подчиняюсь только военному коменданту гарнизона. А за что отвечает комендант?.. За поддержание высокой дисциплины среди военнослужащих в общественных местах и на улицах». Он смотрел на нас глазами крокодила, следящего из-под воды за антилопами, решившими перейти реку.

– А что, если Шор нагрянет? – спрашиваю. Все напрягаются. Матвейчук, так тот в лице переменился.

– После выпуска я с ним разберусь, – мечтательно говорит он.

– За что? – встрепенулся Исмагилов. – Шор – кадет. А плохих кадетов не бывает.

– Он не кадет, а сукин сын. Видел, как он с людьми поступает, – стоит на своем Матвейчук.

Владимир, очевидно, имел в виду себя. Когда он попал на губу, старший лейтенант Шор дал ему горсть гвоздей и два листа фанеры, потребовав: к утру должна быть ленинская комната. Матвейчук приказание выполнил по-своему. Он покрасил листы фанеры в красный цвет и прислонил к стене.

– Что это? – удивился Шор.

– Как что?! Ленинская комната! – не моргнув глазом, ответил курсант. – Исполнил в манере художника Казимира Малевича. Называется «Ленинская комната на фоне красного квадрата». Вам что, художник Малевич не нравится?..

Шор то ли не знал, кто такой Малевич, то ли не любил художника за его манеру письма, а может, не считал абстрактное искусство искусством. Поставил он за работу «неуд», добавив еще сутки, как он выразился, из-за художественных разногласий.

Многие точили зуб на Шора, но, окончив учебное заведение, пересматривали свое отношение к нему. Может, все дело в мировоззрении. Став офицером, по-другому смотришь на вещи? Вот и Матвейчук скоро получит предписание, уедет служить на Дальний Восток и забудет, что был в его жизни старший лейтенант Шор.

– Я тоже пострадал от него, – вдруг говорит Коля Дрыга. – Был у нас на первом курсе Ершов. Пошли мы с ним в патруль. Он говорит: «Должны подойти две подруги. Давай встретимся». Я согласился. Встретились. Сидим на скамеечке. Разговариваем. Слегка обнимаемся. А мимо солдатик идет. Прошел, потом возвращается и говорит: «Вас зовут». Смотрим: стоит старший лейтенант. Ухмыляется. Подошли. Он нас – в уазик. И в комендатуру. Расписал в красках, что мы вместо патрулирования сидели с девчатами чуть ли не полуголыми, целовались. Отсидели. Вернулись в училище. Ершова, несмотря на то что папа его был начальником ГСМ ракетных войск, сразу отчислили, меня спасла грамота воина-интернационалиста за Кубу. Если бы не остров Свободы, то не сидел бы я тут с вами.