Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 6)

– Еще бы! Конечно, помню: их взяли на чердаке. У них был пулемет, автоматы, несколько гранат, – добавил я.

Девушки стояли молча, не вмешивались в наш разговор. Мы еще перебросились фразами с Сергеем. Я чувствую, что Наталья волнует меня. Стараюсь этого не выдать. Вдруг Сергей предложил мне присоединиться к ним – вместе пройтись по городу. Соглашаюсь, но говорю, что мне надо сходить переодеться.

Родители сержанта Смирнова жили на улице Чехова. Юрин папа Константин Николаевич был начальником театра Прикарпатского военного округа. Мама, Аида Николаевна, – зубной врач. Семья хлебосольная, в доме всегда было полно гостей. И тот день не был исключением.

Я быстро переоблачился и готов бежать в город, где меня ждут. Но Аида Николаевна зовет к столу, пригрозив, что голодными нас с Юркой не отпустит. На все мои отговорки, что нет аппетита, что меня ждут, она не реагирует. У нее ко мне деликатный вопрос. Я понимаю Аиду Николаевну. Мне не хочется ее обижать. Все эти годы она была так добра ко мне. Зная, что я люблю сладкое (поступив в училище, испытал глюкозную зависимость), она передавала мне через сына конфеты. Дело в том, что этажом выше живет девушка Таня – ну очень, по словам Аиды Николаевны, хорошая, домовитая и красивая. Я видел девушку. И даже познакомился с ней. Черноглазая, нос с горбинкой и две пушистые цвета темного меха косы – одна спадала на грудь, другая за спину. Но сердцу не прикажешь. Не моя. Так, как Наталья, не обожгла.

Аида Николаевна силком сажает нас с Юркой за стол.

Послышался бой и звон стоявших на камине старинных часов. За столом текла беседа. Я не слышал, о чем они говорят, думал об одном: как бы скорее сбежать отсюда. Вопросительно смотрю на Юрку – уходим?! Он понял меня без слов. Мы разом встали из-за стола. Сержант пошел к Любе, с которой встречался с первого курса, а я – на «стометровку». Так мы называли сквер возле Оперного театра. Там я встретил Сергея Матюшкина с двумя вероятными невестами. Увидев меня, он обрадовался. «Мы пошли, а вы – гуляйте», – сказал он.

Наталья тоже в другом наряде. На ней светлое платье. Что-то трогательное и волнующее исходило от нее. Мы долго бродили по городу. А потом зашли в кафе. Заказали кофе. Наталья попросила с коньяком. Ее просьба мне не понравилась: моя девушка – и спиртное! Не знаю почему, я попросил принести бутылку коньяка и от души плеснул ей в чашку с кофе.

– Зачем столько, – удивилась девушка. – Я только хотела попробовать.

Ее привлекательное лицо омрачилось. Она отодвинула чашечку с кофе в сторону. Я почувствовал неловкость и не знал, как исправить положение. «Хорошее начало», – пронеслось в

голове. Мы вышли из кафе. Я думал, как загладить свою бестактность.

Смеркалось. Мы проходили мимо собора Святого Юра.

– Очень давно на этом месте Богдан Хмельницкий принимал послов, которые предлагали ему заключить мир, – сказал я. – А еще есть легенда, что собор построил князь Львов по просьбе раскаявшегося вельможи, решившего в старости замаливать грехи, – сказал я.

– Зачем грешить? Чтобы потом каяться? – удивилась Наталья.

Раздались раскаты грома, оглашая округу треском и грохотом. Словно дерево исполин надломилось. В темном небе блеснула молния. Полил теплый майский дождь. Мы спрятались под зеленой кроной цветущего каштана. Я обнял девушку. Поцеловал.

В небе раскатисто гремело и сверкало. Вспышки молнии отражались на золоченом куполе старинного собора. Старый каштан стонал от порывов ветра, шелестел и шумел листвой под крупными каплями дождя. Мне хотелось, чтобы дождь не прекращался, лил как можно дольше. Но гроза быстро прошла. Запели птицы, запахло цветами каштана, листвой и мокрой травой. Нам пришлось покинуть свое убежище, попрощаться с приютившим нас ненадолго старым каштаном…

Дико визжат тормоза. По гладкому отполированному булыжнику в мою сторону юзом катится «жигуленок». Едва успеваю отскочить в сторону, замечаю, как мордастый водитель с озверелым лицом указательным пальцем крутит у виска.

– Извини. Не заметил, – успокаиваю его улыбаясь.

Только я перешел дорогу, как слышу: кто-то зовет меня. Оборачиваюсь – Валера Галкин. В руках у него большая спортивная сумка, откуда выглядывает новенькая офицерская форма. Подходит.

– Как дела? – поинтересовался.

– Как в сказке: чем дальше, тем страшнее, – отвечаю, намекая на не состоявшийся только что наезд «жигуленка».

– Везет же тебе, – говорит он, ставя сумку на тротуар между ног.

– Да, еле успел из-под колес выскочить.

– Я не об этом… Списки видел?.. – интересуется Галкин. –  Нет. Что за списки?

– Ты в Венгрию. В Южную группу едешь… Так что с тебя стакан…

– Да мне все равно, где служить. Куда Родина пошлет.

– Да?!

Галкин постоял какое-то время, молча подхватил сумку и, не сказав больше ни слова, пошел в сторону училища. А я – в пошивочную мастерскую.

Многие мои однокурсники мечтали служить за границей. Но я еще на первом курсе решил не загадывать, буду служить там, куда пошлют. И вдруг такая новость. Конечно, она меня обрадовала. Теперь я знаю, где буду служить. Можно подумать и над тем, с кем.

Девушек возле училища фланировало немало. Они охотно знакомились с курсантами. Особенно было много желающих попасть в училище на курсантский бал. Как-то в один из таких вечеров к нам с Володькой Матвейчуком подошла стайка девчонок с просьбой провести их в клуб. Чтобы никого не обидеть, решили провести всех. По пути нас увидел полковник Садовский. Подозвал к себе. Строго спросил:

– Вы хорошо их знаете?..

– Да, – соврал Матвейчук. – А что такое?

– Да то, что, помню, одна из них еще в мою лейтенантскую юность сюда ходила.

Матвейчук не растерялся:

– Так точно, товарищ полковник. Только эта девушка – ее внучка.

– Да?! – хитро сощурив глаза, изобразил удивление офицер. – Ну очень даже похожа…

Подхожу к серому двухэтажному зданию пошивочного ателье гарнизона. Внутри много выпускников. Ведут себя как шаловливые дети. Меня кто-то по-дружески бьет по плечу. Оборачиваюсь. Мой товарищ Олег Исмагилов – выпускник факультета военных журналистов. Мы оба члены сборной команды училища по боксу. Олег – бывший кадет. Он выше меня. Худощав. На всех дружеских встречах обычно с гитарой. Интересуется:

– Куда едешь?

– В Венгрию.

– Поздравляю. А я – в столицу дружбы и тепла. В Ташкент. Корреспондентом в окружную газету «Фрунзевец».

Почему-то вспомнился Галкин, и, подражая ему, я сказал:

«Везет же тебе…»

Олег рассказывает, что уже звонил в газету. Познакомился по телефону со своим будущим редактором отдела. В газете его ждут.

Вдруг слышу свою фамилию. Вхожу в маленькую комнатку. Женщина с приветливым лицом и стойким ароматом духов «Красная Москва», обдавая запахом жасмина, розы и пряностей, ловко набрасывает на меня будущий прикид – заготовку моего офицерского кителя. Всматривается. Одергивает полы. Чертит мелом, где нужно убрать лишнее. И то же самое проделывает с моей шинелью.

– Не жмет?

– Нет.

– Завтра можете забрать, – говорит она и кричит:

– Света! Следующий!

На улице меня ждут Саша Вовк, Володя Матвейчук, два Олега – Тарабанько и Исмагилов. Мои однокурсники не любят журналистов. Считают их высокомерными и хвастунишками, у которых папы – большие шишки, что, впрочем, было недалеко от истины. Но Исмагилов был среди нас свой. Может, потому что кадет, балагур и душа любой компании.

– Ты с нами?

– А вы куда?

– На наше место, в «Барабан».

«Барабаном» мы зовем кафе «Спутник». Здание кафе круглое в виде ударного музыкального инструмента. Расположено в Стрыйском парке, неподалеку от училища.

– Мне еще сапоги надо успеть забрать, – сказал я.

– Вот и хорошо, заодно и обмоем, – потирает руки Олег Исмагилов.

– Вы идите, а я подойду позже.

Мне везет. В сапожной мастерской сегодня почему-то нет посетителей. Знакомый башмачник Чеслав Адольфович Волчек одиноко сидит на стуле и читает «Правду». Увидев меня, срывающимся на фальцет голосом зовет:

– Самуил! К тебе пришли…

В двери показывается мой мастер – Самуил Яковлевич Фридман. Пожилой еврей. Невысокого роста. В синем, уже не новом фартуке. В руках у него толстая кривая игла с висящей кордовой нитью.

Самуил Яковлевич – лучший мастер гарнизона. Заказы поступают из самой Москвы. О нем говорят: он еще при поляках сапожничал.

– А пойдемте-ка, пан офицер, я вам такие сапоги покажу, – говорит он, учтиво пропуская меня вперед, в маленькую каморку, в которой сильно пахнет обувным клеем.

– Самуил Яковлевич, вы же знаете, я еще не офицер. И тем более не пан.

– А кто генеральские сапоги заказывал? Я, что ли? Или Чеслав?.. Таки нет! Сшил я их для вас. Вот этими руками, – говорит он, вскинув вверх волосатые руки с загрубелыми пальцами.

– Смотрите, вот они. – Самуил Яковлевич подает сапог. Иссиня-чёрные глаза мастера смотрят почтительно.

Натягиваю сначала один сапог, потом другой. Чувствую, как кожа плотно обжимает мои ноги. Смотрю на сапоги и не могу сдержать радости. Черные голенища – «бутылочкой». Без единой морщинки, словно утюгом по ним прошлись. Легкие, как домашние тапочки. И с секретом – хитро вставленные куда-то специальные металлические пластинки.

– Ручная работа! А кожа!.. Какие сапоги! – хвалится мастер. – Такие сапоги у самого командующего генерала Варенникова. Да еще у офицера Шора. Вы-таки знаете Шора?..