Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 5)

В это время Валера поставил на «стол» еще один стакан, налив в него вина. Подавая его мне, посетовал:

– Эх, ёкала мене. Вот у них – служба. Не то, что у нас. Меня удивили его слова, и я спросил:

– Почему так решил? Чем тебе у нас не нравится?

– Представляешь, в сомалийской армии солдат трижды на день – утром, после обеда и ужина – отпускают исполнять супружеский долг. Не служба, а мед. Вот где настоящая забота о людях. А у нас? Только на словах. Я вот женился. Жену вижу лишь по выходным. Да и то через раз.

Галкин вздохнул и разлил остаток вина себе и генералу. Пустую бутылку он спрятал в стоявший поблизости сапог.

– Выпьем, я еще тебе кое-что расскажу, – сказал он и посмотрел на Хасана, словно спрашивая: можно, товарищ генерал?

– Говори, говори, – закивал тот головой. Его маслянистые глаза хитро сощурились, жесткие усы поднялись вверх, обнажив ослепительной белизны зубы. (Сомалийцы выбеливают зубы специальным корнем, Валера выпросил корень для старшины Обозного, и тот стал без причины улыбаться.)

Мы выпили. Вдруг Галкин, сделав такую гримасу, что впору пугать людей, стал рассказывать:

– В Сомали есть традиция: все девочки до пяти лет должны быть «зашиты».

– Как это? – не понял я.

– Да, да, – одобрительно закивал генерал, добродушно улыбаясь и глядя на Галкина.

– Так вот, всех девочек, приготовленных для «заклания», на рассвете привозят в мечеть. Там их уже ждет мулла. Специальным ножом – прикинь! – без наркоза он лишает их всего. А потом обычной иглой зашивает, оставляя лишь небольшое отверстие.

– Ни фига себе! – удивился я. – Ну и дебилы!.. Но зачем?

– Как зачем? Для мочеиспускательных и менструальных отправлений, – пояснил Галкин.

– Зачем такая жестокость? – уточняю свой вопрос и замечаю чайник, спрятанный за гармошкой. У каптерщика, как у хорошего командира, всегда есть резерв. Галкин перехватывает мой взгляд и тянется к чайнику. Торжественно поднимает, встряхивая. Подносит к стакану. Из янычарского носика льется медовуха. В помещении приятно запахло медом.

– Это не жестокость. Так надо, – пока Галкин занят делом, говорит генерал Хасан. В отличие от Галкина, он явно был сторонником «зашивания». – Почему в раннем возрасте?.. У нас считается, чем зеленее плод, тем он слаще. А познание физической боли в детстве – лучший способ воспитать будущую жену в целомудрии. Это, во-первых. – Генерал загибает палец с длинным холеным ногтем. Его лицо в эти минуты выражает суровость и непреклонность.

– А, во-вторых, – продолжает он, – чтобы наследство было здоровое. «А еще, – его впалая грудь распрямляется и говорит он звучным голосом, – только крепкий мужчина способен взломать игрушку».

– Штучку, – уточняет Галкин. Они оба нехорошо смеются. Сняв галстук и расстегнув ворот душившей его рубахи, Галкин продолжает меня удивлять, очевидно, получая при этом удовольствие.

– Это еще не все, – говорит он. – Генерал забыл сказать, что удаление клитора – профилактика лесбийской любви и женской мастурбации. И, как говорит генерал, в отличие от наших женщин, ни одна сомалийка, собирающаяся завести семью, не рискнет до замужества отдаться мужчине. А иначе ее ждет позор и одиночество. Замуж берут только девственниц.

Стало тихо. Все о чем-то задумались.

– Давай выпьем за генерала, – предложил Галкин.

Если честно, мне не хотелось пить за генерала. Но Галкин настаивал:

– Он настоящий герой…

Вот еще что! Я с недоверием вопросительно смотрю на Валеру.

– Да-да. Недавно он чуть было не убил двух своих офицеров.

– Ничего себе! – присвистнул я удивленно. – А своих то за что?

– О, это такая история, – отпивая глоток медовухи, говорит Галкин. – Если интересно, могу рассказать.

Мне интересно, и я согласно киваю головой. Генерал в это время подбородком уперся в свою грудь и прикрыл глаза. Было видно: он захмелел и нуждался в отдыхе.

– Так вот, – продолжал Галкин. – Коран запрещает неженатому мужчине прикасаться рукой к детородному органу. Знаешь, они даже мочатся не так, как мы. А по-женски, сидя на корточках.

Хасан вскинул голову, прислушиваясь к нашему разговору, и снова опустил.

– Мастурбация, – продолжал Галкин, – смертный грех. Могут покарать как детоубийцу. Вот почему у них нет ни единого случая скотоложства и гомосексуализма. А недавно Хасан застал своих офицеров за этим делом… Прикинь! – Он сделал еще глоток, затем продолжил: – По их закону он должен был убить обоих, как собак. И его оправдали бы. Но об этом узнали наши, политотдельские. Ну и, сам понимаешь, помешали ему исполнить свой долг.

– А с гомами что?

– Генерал отправил их на родину. Там их благополучно кокнули.

Хасан поднял голову и захихикал. На его лице читались злость, хитрость и вероломство.

С меня довольно! Не много ли для одного вечера смертей, издевательств над девичьей плотью?.. Моя психика оказалась не готова к подобным страстям, и я, чтобы поставить точку в нашем разговоре, спросил наобум, обращаясь к генералу:

– Какая у вас столица?

– Могадишо, – ответил он.

– Выпьем за Могадишо!..

… На небе уже нет серого дракона. Ветер разнес облака. Развеял. Разбросал. Они, как мои мысли – быстротечны, хаотичны, живут какое-то время и затем бесследно исчезают. И я сожалею, что на плацу нельзя перенести мысли на бумагу. Что они забудутся. Заслонятся другими, новыми, сиюминутными. Что их не остановить, не удержать в узде, не подчинить, как и сны из детства.

– Училище! Равняйсь! Смирно! – доносится команда. —

К торжественному маршу на одного линейного дистанцию! Первая рота – прямо! Остальные – направо! Шагом марш!

Заиграл военно-духовой оркестр.

– Левой! Левой!.. Раз, два, – басит Григорий Обозный, щеря до неприличия белоснежные зубы.

Мы старательно топчем плац. Идем, подняв подбородки. Я чувствую себя маленьким винтиком большого сложного механизма, сотканного из человеческих тел. Звуки труб и бой армейских барабанов создают необычные ощущения. Я чувствую прилив сил, энергии. У меня словно растут крылья. Все мои мысли на какое-то мгновение, словно испугавшись барабанного боя, куда-то разбегаются, прячутся. Но ненадолго. Вскоре они, как преданные маркитантки, идут в ногу со мной.

… После обеда мне надо быть в примерочной мастерской. Прохожу КПП. Тут всегда многолюдно. Родственники и знакомые курсантов младших курсов осаждают дежурного сержанта. Он с важным видом (хоть небольшой, но все же начальник) отвечает, что еще не время для встреч и надо соблюдать режим дня. Завидев полковника Непийводу, заместителя начальника училища, делает строгое лицо и просит всех срочно покинуть КПП. Я прохожу мимо и, выйдя на Гвардейскую улицу, вижу на остановке сине-красный троллейбус. Что есть сил бегу через площадь, едва успеваю заскочить на подножку. В салоне полно выпускников. Вижу однокурсников Володю Матвейчука, Сашу Грушина и Валеру Журавля. Пробиваюсь к ним. Проехав две остановки, проталкиваюсь к выходу. Дальше пойду пешком. «Стой! Еще рано», – говорит Журавель. Но я делаю вид, что не слышу.

Мне нравится бродить по узким старинным улочкам Львова, ощущая себя в средневековом городе. За четыре года я буквально врос в этот город. Он не похож на другие города. У него свое лицо. Много зелени, памятников архитектуры: Пороховая башня, площадь Рынок, первая на Украине типография Ивана Федорова, русского первопечатника, который напечатал на Украине первые книги «Апостол» и «Букварь». А какая история!

Бой часов на башне. Перехожу площадь. В начале сквера большая белая, душистая акация. Тут я недавно познакомился с девушкой. Мысль о ней вызвала легкое волнение в груди и теплые, приятные ощущения во всем теле. Такой же волной окатило меня и тогда, когда я впервые ее увидел.

Был праздник – День Победы. Мой курс стоял в оцеплении. До парада оставалось несколько минут, как вдруг площадь наполнилась водой. Возникла суета, людей вывели в другое место. Демонстрация трудящихся состоялась на соседней улице. Официально объявили, что прорвало старую трубу, но я слышал, как переодетые в гражданку кагебешники между собой говорили, что бандеровцы пустили плот по подземной реке, снарядив его взрывчаткой. К счастью, не рассчитали. Взрыв произошел раньше расчетного времени.

Из-за этой трубы мои сапоги промокли. Гражданскую одежду я хранил у сержанта Смирнова. Чтобы переодеться, я пошел к нему домой. Когда переходил площадь в этом же месте, что сейчас, увидел возле акации Сергея Матюшкина. С ним две очаровательные девушки в модных коротких юбках. Они о чем-то болтали. Вот те на! А как же Чернова, чей живописный портрет стоит на мольберте в нашей комнате.

Подошел к ним, Сергей обрадовался.

– Знакомься, – сказал он. – Оля, моя невеста. Девушка протянула руку.

– А это Наталья, – Сергей показал на девушку, стоявшую рядом с Ольгой.

– Значит, будет моей невестой, – парировал я.

Наталья приветливо улыбнулась, протянув мне руку, и никак не ответила на мою шутку.

– Что случилось на параде? – спросил Сергей. – Все только об этом и говорят. (Сергей не был на демонстрации, так как рост у него ниже 170 сантиметров.)

– Официальная версия: на одной из улиц рванула труба, и вода полилась на площадь. Демонстрацию и военный парад пришлось проводить в другом месте.

– А я слышал, что бандеровцы подстроили. Все только об этом и говорят. Помнишь Стрый: бандеровцы захватили здание исполкома, и мы должны были их брать. Нам выдали оружие, боеприпасы, – говорит Сергей, явно рассчитывая произвести впечатление на девушек.