Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 4)

Сергей улыбается. Мы оба понимаем: Тарзан еще не проснулся.

Послышался скрип открывающейся двери – в проеме показалась голова сержанта Гончарова. Его кислое лицо с припухшими красными веками всегда чем-то недовольно и сердито.

– Суки, совесть у вас есть?

– Еще какая, – добродушно отзывается Тарзан. – Могу показать.

Голова сержанта исчезает. Громко хлопает дверь.

– Зачем так грубо? – неодобрительно спрашивает Сергей.

– Нашел, где о совести говорить. Другого места нет, что ли? – огрызается Тарзан, умываясь и громко фыркая.

Я молчу. У меня с сержантом Гончаровым с первого курса отношения не сложились. Я считаю его недотепистым и тупым солдафоном. Когда мы только поступили, он, почувствовав власть над нами, веселился.

– Ивашкин! – кричал он.

– Я! – отвечал курсант Ивашкин. –  Головка от @… – хохотал он.

Ну разве не дебил?.. И к выпуску наши отношения лучше не стали. Но учиться осталось всего ничего. Сдадим госы – и гуд бай, училище! Гуд бай, сержант! Начнется новая, офицерская жизнь. Какая она, эта офицерская жизнь?

Восемь тридцать утра. В это время отовсюду на плац повзводно стекаются курсантские роты. И большая площадь напоминает озеро, в которое бегут хэбэшные ручейки.

На полпути к плацу настигаю музыкантов военно-духового оркестра. Со многими из них я знаком. Вижу Илью Гольдмана. Он кларнетист. Идет в компании крепыша с большим барабаном и кряжистого прапорщика с тромбоном. Илья маленький, курчавый сверхсрочник, подвижный, как ртуть. Познакомились мы с ним на свадьбе Георгия Ерохина. Илья не только играл на саксофоне, но и неплохо пел. В курсантском клубе вел кружок любителей джазовой музыки. Как-то он пригласил в кружок и меня. Музыка мне не понравилась. Мне по душе Битлз, а эта какая-то дерганая и непривычная моему слуху. «Без дорогого коньяка и толстой сигары джаз нельзя слушать, а тем более понять», – шутил Гольдман.

– Доброе утрице, товарищи музыканты.

Увидев меня, Илья обрадованно протягивает руку.

– Новый анекдот слышал? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, рассказывает: – Абрам обращается к сыну: «Сема, сколько будет два плюс два?» – «Папа, а мы покупаем или продаем?» – уточняет Сема.

Идущий рядом с Гольдманом тромбонист беззвучно смеется. Его желтые от сигаретного дыма усы задираются кверху, к ушам, а тучный брюхан лениво покачивается в такт.

– Илья, извини за вопрос: почему евреи любят рассказывать анекдоты про себя?

Илья задумался, почесал кончиком кларнета щеку:

– Может, потому что в анекдотах заложена житейская мудрость… И самоирония. А это ни одному народу не помешает…

Подходим к плацу. Вот и мой – первый взвод. Мне надо незаметно стать в строй. Делаю шаг и слышу голос Ильи.

– Володя, надумаешь жениться, не забудь пригласить на свадьбу. «Я тебе такой музыкальный цимус сыграю», —говорит он и виртуозно закатывает глаза, изображая блаженство.

– Приглашу, Илья. Обязательно приглашу, – обещаю я и рассказываю анекдот.

– У Рабиновича спрашивают: «Почему ты не женишься?»

Рабинович отвечает: «Потому что меня укачивает».

Гольдман смеется, анекдот понравился. Я еще хочу что-то сказать, но боковым зрением вижу свирепый взгляд старшины Григория Обозного. Всем видом показываю, чтобы отвязался: «Ну иду, иду. Что смотришь?!» Старшина отворачивается. Видно: он разозлен. Да хрен с ним! Немного осталось.

Становлюсь в строй. Мой взгляд упирается в затылок Жоры Черненко. Воротник гимнастерки плотно облегает его шею, она цвета бордо. Сверху большие оттопыренные уши. Мы зовем его мыслителем за то, что он обо всем имеет свое суждение. Спорить с ним – дело безнадежное, он быстро выходит из равновесия.

Все четыре года наш день начинался на плацу. Здесь мы принимали военную присягу. Ее слова я выучил наизусть, и разбудите меня ночью – на автомате отчеканю.

Когда спустя двадцать лет распадется СССР, я часто буду задавать себе вопрос: есть ли в этом вина моя и тех, кто тоже принимал присягу? Но ответа на этот вопрос не смогу найти.

На плацу у меня выработалась привычка задумываться, пока командиры что-то там проговаривают. Как в старой поговорке: думать надо на плацу, придав выражение лицу. Одни командиры любят говорить коротко, понятно и по делу, другие словоохотливы. И мои мысли – защитная реакция от пустозвонов.

По небу плывут облака. За ними забавно наблюдать. На моих глазах бесформенное серое пятно превращается в сказочного дракона с длинным хвостом и большой головой, который вскоре может трансформироваться в какую-нибудь птицу, а птица вообще улететь, растворившись в небе.

Старшина Обозный громко кашляет, чтобы привлечь внимание. Он называет фамилии тех, кто сегодня должен быть в пошивочной мастерской. Вдруг, встав на вытяжку, Обозный подчеркнуто старательно и громко командует: «Смирно!» Мы прижимаем руки к бедрам, выпрямляем спину, выпячиваем грудь. Мимо нашего строя не спеша идет полковник Садовский, наш начальник факультета.

– Вольно! Продолжайте! – отвечает он надтреснутым безразличным голосом. Обычно на лице полковника озабоченность, словно отвечает он не за факультет, а за государственную безопасность страны. Но мы ему, похоже, больше не интересны. Мы для него – отрезанный ломоть. Садовский проходит мимо нашего строя.

– Открываю тумбочку, а там носки стоят. Сразу видно – курсанты живут, – голосом полковника Садовского дурачится курсант Анатолий Федоров.

Все смеются. Обозный оборачивается: не слышит ли Садовский? И, убедившись, что тот далеко, тоже улыбается.

Курсант Федоров – большой любитель пошутить. У него особый дар подражать чужим голосам. Как-то на первом курсе он позвонил старшине Обозному и голосом полковника Садовского потребовал срочно направить курсантов подметать плац. И мы с метлами и ведрами побежали выполнять приказ старшего начальника. Но Садовский, увидев, что курсанты во время занятий чистят плац, и вызвал к себе старшину.

– Это что такое? – негодовал он. – Кто вам дал такое право? –  Так это же вы распорядились, товарищ полковник, – оправдывался Григорий, искренне не понимая, что произошло. Потом старшина раскусил подвох и расквитался с шутником нарядами вне очереди. С тех пор Рыжий Арлекин (так звали Федорова за огненно-рыжие волосы) зарубил себе на носу: надо знать, с кем шутки шутить.

– Это что такое? Не разговаривать!.. Я вас научу в строю стоять. Кто старший? – доносится издалека голос Садовского.

Федоров весь дрожит от возбуждения. Шея напрягается, лицо становится серьезным. Он похож на оперного дебютанта перед исполнением партии Ленского.

– Эй вы, трое! Идите оба ко мне! – повторяет Федоров выражение начальника факультета, ставшее притчей во языцех.

– Так, слушай сюда! – перебивает Обозный и строго смотрит на Федорова, который застыл (красная от напряжения шея и задранный в небо нос). Обозный ждет. И когда становится тихо, продолжает зачитывать список, кто сегодня идет на примерку. Есть в этом списке и моя фамилия.

Слышится, как подошвы шлепают по асфальту. По плацу трусцой бегут слушатели специального факультета, на котором учатся только иностранцы. В основном это военные из Анголы, Монголии, Сомали, Йемена и Кубы. Они всегда появляются последними. В отличие от нас, курсантов, на иностранном факультете учатся только офицеры. Впереди сомалийских офицеров генерал Хасан. Невысокого роста, узкие плечи, впалая грудь – и пышные черные усы. У него строгое выражение лица – губы сжаты, брови сдвинуты к переносице. А на голове военачальника вместо традиционной фуражки красная шапочка – кандибобер. На полшага от него адъютант с высоко поднятым жезлом в руке. Я знаком с генералом. Познакомил меня с ним ротный каптер Валера Галкин. Валера самый маленький на курсе и потому всегда замыкающий в строю. Он гармонист, душа любой компании. Ни одна курсантская свадьба без него не обходится. Любовь к музыке и веселью свела сомалийского генерала с нашим Галкиным. Но не только за это генерал уважал курсанта Галкина. У Валеры был «особый» рецепт русской медовухи. Несмотря на то, что Галкин ни с кем не делился рецептом, для нас он не был секретом. Все знали ее ингредиенты: портвейн плюс мед. Хранился напиток не в бутылках, а в обыкновенном алюминиевом солдатском чайнике из нашей столовой. Иностранцам медовуха нравилась. Генерал Хасан стал часто заходить к нам в каптерку, заваленную кипами обмундирования, коробками, чемоданами, сапогами и прочей дребеденью.

Вскоре о дружбе генерала с курсантом Галкиным и их совместном «чаепитии» стало известно нашему руководству. Встал вопрос об отчислении Галкина из училища. Но генерал Хасан не оставил своего товарища в беде. Он добился встречи с начальником училища, и Галкин продолжил учебу.

Однажды перед отбоем я зашел за чем-то в каптерку (дверь была открыта) и увидел на столе генеральскую кандибоберку.

А в глубине помещения, где висела наша зимняя одежда, на маленьких деревянных табуретах сидели генерал Хасан и курсант Галкин. Вместо стола – большой чемодан. Сверху на чемодане початая бутылка портвейна «777», банка шпрот, огурцы, помидоры, два стакана и хлебная нарезка из нашей столовой. Возле ног на полу – с белыми клавишами красная гармошка.

– Присядь, послушай, о чем генерал Хасан говорит, – предложил Галкин. Услышав свое имя, генерал приветливо улыбнулся, жестом приглашая меня сесть на табурет. Пришлось подчиниться. Как тут откажешь?! Генерал, он и в Африке генерал…